— Война закончилась, Найдёнов. Ты слышишь, Иван? Конец войне, всё.
— Пока я его не сожгу, война не закончится, товарищ полковник.
— Нет его. С того боя за Вислой нет.
— Ждёт он. Ждёт. Будет ждать двадцать лет, пятьдесят. Может, сто. И выползет. Его надо сжечь. Вы же знаете, что это надо сделать...

«Белый тигр» Карена Шахназарова


«Я бился до последнего патрона», — одна из последних записей в дневнике Бориса Пророкова — мужественного человека и великого художника, чья фамилия год от года становится всё более мрачным напоминанием всем живущим — «Это не должно повториться!» Таково название серии его станковой графики (1958–59) без преувеличения известной во всём мире и, казалось бы... Что ещё нужно людям, чтобы помнить и уметь остановиться у черты? Семь полотен, окончательный и бесповоротный приговор фашизму, который уцелел и выполз...

Мистика, иная логика творческих пространств не только не может быть нами отрицаема, она есть зримое доказательство, точка опоры, с помощью которой и можно перевернуть мир, когда бы мир тот хотел перевернуться, обратиться лицом к спасению, но увы...

Борис Пророков (какова фамилия!) появился на свет 9-го мая 1911 года. «Ровесник революции» — так принято было говорить. Это от него перекинем мы мостик к совсем другого времени мэтрам — к Дмитрию Моору (Орлову), родившемуся в 1883-м, и к Виктору Дени (Денисову), родившемуся в 1893-м. Все трое — столпы плаката, все трое — провозвестники и страшных бед, и тяжких обстояний.

А ведь советская пропаганда предупреждала.
«Вас предупреждали. Вас же предупреждали?»
Да никто и слышать не хотел.

Первым смертельную опасность почуял Дени, тот самый Дени, уже упомянутый Виктор Денисов — выходец, между прочим, пусть из обедневшей, да всё же дворянской семьи. Отец умер рано, денег по сундукам не водилось, и образование случилось, какое случилось — история, философия, экономика, множество великое прочитанной художественной литературы, живопись и рисунок. Для пытливого ума более чем достаточно. Отвлекались в те времена мужчины разве что на женщин и на войну — гаджетов не было, из всех гаджетов наличествовали городки и лапта. Бильярд ещё, вероятно. Граф Толстой, большой писатель и народник, сказывают, так вышибал в городки, что и фигуры сыскать после возможности не представлялось.

Дени впитал русскую культуру как воздух — всем телом, всем разумом, всем своим естеством. Что был-стал он за красных, то не наша забота и не нашего ума дело. Времена такие были, каждый выбирал сторону. Отсидеться не получалось и не случалось. Вот потому и были перо с карандашом и кистью приравнены к штыку — выбравший сторону, «в случае чего», за выбор платил собственной жизнью.

Фашизм — он как плесень.
Его ещё и не видно, а дух тошный есть, и всякий знает — чуть ещё сырости и тепла — расползётся, сожрёт всё, до чего дотянуться сумеет.

Повторимся, Дени фашизм чуял чем-то неведомым. Чем-то, от чего волосы на загривке топорщатся дыбом и стынет кровь — сколько красивых слов! Наверно, чересчур! Не чересчур разве что Майданеки с Треблинками, да Освенцимы с Собиборами, но это же всё в прошлом? Не так ли? Это же всё в прошлом и не может больше быть никогда?!

Искусно привитая наивность.
Оскопление исторического сознания.

Гляньте-ка, как он их обихаживал, этот провидец Дени, а ведь ещё не было костров из книг, факельных шествий... И костров из людей — тоже ещё не было. Они будут. Чуть позже.

Год 1927-й, плакат «Лицо фашизма» — во сне кошмарном не привидится мерзкая такая обезьяна в манишке и цилиндре со свастикой, с суковатой дубиной, ножом разделочным и каким-то особенно отвратительным паучьим низом — словно это и не обезьяна вовсе, а нечто сшитое из смертных лоскутов и поднятое злой волей из давно забытой могилы. Ничего подобного ни у кого ранее в пропаганде не наблюдалось, здесь и отмечаем прокол сознания, извечную способность художника от Бога видеть тьму, улавливать её приближение.

Бить в набат.
Чтоб в ушах у оглохшего человечества звенело.
↓