Всё это, конечно, неправда

у меня была задумка начать читать свой стих на коленях, спиной к зрителям
по забавной случайности сцена оказалась с зеркалом

Как мне не порваться от собственной нежности?
Бумажной открыткой на части,
Когда я хочу коснуться своим лбом и носом твоих лба и носа?
Смотреть исподлобья с немым вопросом,
Всё еще любишь ли ты меня,
После сказанных мною сегодня вещей?
Ударь меня, если нет, ведь от неопределенностей давит и щемит.
Ведь очень страшно дожить до могильных плит
С ощущением, что я не знаю, чем тебе насолила.

Затихла улица, небо бледное
Веки слипаются, и огни ещё
В окнах
Что же останется после меня?
Волос на подушке
Исписанные листки
Грязная сковородка

некоторым вещам не нужен контекст

Я не хочу никуда идти и нигде бывать и аляпистые провода на полу каморки душат меня когда я ложусь не в кровать (на ней жарко слишком) ноги из ваты я не в адеквате по шее пота стекают капли может хватит играть в жертву мы все равно не бесссмертны и гниющая пасть поглотит потроха и пепел залепит глаза не успеешь сказать что-то очень лестное про любовь и радость от людей отдалившись лишь померкнет молодость обвинишь ты обстоятельства что не дали меня повстречать невзирая на суть естества человека ты не тварь дрожащая, незаметна истина эта. Мне бы плыть по течению не хотелось оттого я пытаюсь вглядеться в лица пловцов что рядом мы не ангелы ведь отравлены ядом но зато вольны поступать как считаем надо а небеса за это готовы прощать нас спасение подождет ведь не только из достоевщины идиотов но и врагов народа и сумасбродов которые смеют тебя обвинять

Отдаленный от земли клочок на восемь квадратов
Кукольный домик в котором я экспонат
Киваю головой как собачка
Сижу в позе немого вопроса подобно фарфоровой кукле
Заводная обезьянка выходит на моцион
Что ты со мной сделаешь
Бумажный бог?

я тебя никогда не прощу
я себя никогда не прощу
несчастный ходячий невроз
закрывая стыдливо глаза
мне так страшно и я трепещу
мне так больно и я не дышу
мне так больно мы врозь
хотя если ты за то я тоже должна быть за
потому что принятие это принятие всех
черт и за
гадочности и безволия и аморальности
ненормальности тупости гордости
и молчания до гроба одного из нас
мне так больно что я не смогла тебя удержать
мне так больно когда я не знаю что сделать
если сдамся в рабство ты оставишь меня гнить в цепях
и от перегноя не станет мягко
глаз ночи
лазоревый яхонт
струйка дождя
(я люблю тебя)

Я отмучаюсь за все свои грехи
Этим тихим весенним вечером
Беззвёздным, безлюдным, гаденьким
Потому что так мне и надо, видимо
А на небе сегодня штиль
И скупы небеса на знаки
Пока карантин
Я сама возвожу все плахи
Я сама надеваю прикид
Балдахин
Балахон
Рубахи
Хитин
Пару кофт, едкий дым
Мне почти что двадцать один
Я такой молодой и маленький

я очень долго училась жить по-другому и до сих пор учусь

это чувство желание объять желание запихнуть в черную дыру в с ё желание забрасывать в неё, ненасытную, всё больше и больше то ли чтобы ЗАТКНУТЬ её, то ли чтобы делать это бесконечно. Потерять разум, сознание, и как сквозь сонную пелену заталкивать, запихивать, поглощать, глотать одно за другим, получая всё больше удовольствия, разгоняя пульс, желание, скорость поглощения. Ничего больше не волнует. Снаружи ненужные люди, досадные обстоятельства, встающие между мной и сладким поглощением, бесконечным нажатием на кнопку удовольствия, чистый фокус на поглощение, внутри то, что должно быть БОЛЬШЕ
Тело не успевает за беспредельным поглощением, иногда по достижении его предела наступает удовлетворение, но не всегда. Иногда встает горький вопрос, почему нельзя поглощать до самой смерти, зачем жизнь продолжается, когда не остается физического голода. Иногда этого хватает, и я наполнена, я погружаюсь в долгий тяжелый сон, после него вся кровать в поту, и пока я погружаюсь в сон, я лежу, раздутая и тупая, отупленная едой, наконец-то не думающая. Хотя иногда наполненность слишком велика, и есть мысли о претерпеваемых муках, но тогда получается не думать обо всем остальном. Наверно, это классическое самообвинение человека с аддикцией, как же так я опять переел? Сколько усилий зря, всё перечеркнуто, остальные проблемы малы, когда постоянно в опасности снова впасть в это безумие поглощения есть есть есть

Я дикий зверь,
Всегда им был.
"И что теперь?"
Ты так спросил,
Как будто я
Звериным ртом
Могу сказать
Тебе о том,
О чем стучит
Моя печаль.
О чем стучат
Клыки, болят.
О чем звери
Ные мозги.
И чем живут,
Когда ни зги
Не разглядеть
В толпе спеша
Щих по утру.
Я дикий волк.
Я странный зверь.
Мне твой вопрос
Не по нутру.

И в дымке сырой, гуляя себе по ночам
Скучай обо мне. Скучай, скучай скучай...

О чем писать, когда нет слов, но очень хочешь сказать?
Но можешь лишь сидеть, обхватив виски руками?
Я как партизан молчу, но предательски ищут тебя глаза, ми-
роздание скупо на чудеса, когда речь о бывших друзьях
Я по всем скучаю
Я так устал

Величие воробьевых гор
От бледного кирпича
Стремящейся вверх махины
Кто бы остался кроме меня
Глупым и справедливым

И окрапив свою печаль
В сотый раз веником леса
Я так устал и даже жаль
Снова идти на вертел
Моей кровати где с ночью в бою
Буду пытаться забыться
Я очень глуп
Стою, курю
Тянется вниз зеница

Звезда обернулась чтоб показать путь а потом и еще и еще череда плевочков обращает ход времени вспять и вокруг тишина космическая тишина впереди позади километры пустот а они световые лета меняют миллионами и такая у них тоска наши души ее понимают отчасти потому что есть степень родства меж железом в моей крови и танцами протуберанцев когда они невозможно искрят в планетарии сорванца с замызганным ранцем пленяя взгляд (мой взгляд) и с тех пор он не сможет надолго его оторвать нет пути назад коли потерялся в межзвездном пространстве проливаются краски на ватман открываются формулы в планах продирается слово к поверхности парты теперь видно мой знак и потомки узнают что я заболел небесами и не прогадал

Может быть, некоторым людям и правда не суждено быть счастливыми
Эта мысль снова приходит ко мне всё чаще
Я окружила себя людьми, сделанными из хрусталя, сотканными из света луны
Прекрасными, словно искусство
Я люблю слушать, что они говорят, ведь это подобно магическому свечению
Этому можно лишь восхищаться
У меня нет вопросов к Богу -
Я и сама умерла бы за них

Но иногда, чаще ночью, даже под утро,
Они рассказывают мне истории своих ран и сколов,
Многие из которых произошли совсем недавно
Может быть, даже на днях
И меня охватывает ужас
Я теряю сон и покой
И мало что чувствую
Хожу по жизни, как в полусне,
Иногда открываю дверцу, что там,
У меня внутри,
И тут же захлопываю,
Ведь за ней поселился ад,
За ней ещё продолжается
Ударная волна взрыва


Я окружаю себя сверкающими осколками
И они крошатся в моих руках
Оставляя кровавые разводы
Может быть, некоторым людям и правда не суждено быть счастливыми
Иногда я молю Бога,
Чтобы этим человеком оказалась я

Никому не нужны твои загадки
И секретики под еловым ковром.
Дети любят играть в догонялки и прятки,
Но тебя не искали в бору лесном.

Только тишь кругом
Или кроны стон.
Ах, забыться бы беспокойным сном...
Пережить снега, заживить излом,
Что из рёбер торчит кочергой.

И тебя сторонятся, коль нет сил обниматься, -
Только сломаны кости и в фарш сбито мясо,
Только слёзы не капают - нечему литься.
Твоё горе багряным запачкало листья.

Успокойся. Поспи. Заживи свои раны.
Эти люди не любят ни грустных, ни странных.
Им посветишь улыбкой, пока всё хорошо,
Им всегда будет мало - так готовь же ещё.

Мне страшно. У бесконечной ночи служу единственным часовым. И не знаю, как им не быть. Я молод. С одной стороны, есть ещё время биться, с другой -- путь неизвестен, неблизок. Столько опасности, не избежать беды, и кто знает, хватит ли сил из каждой выбраться?

Человек слаб. Я слаб. На моих же плечах голова -- балласт, мне бы с ней расквитаться. Каждый взгляд в мою сторону режет меня, я уж не говорю про замечания, в каждый момент жду удара поддых или что начнут обрезать мне крылья вернее то, что осталось от них. Мне так страшно быть молодым, я учусь управлять самим собой, прорубаться чрез робость, рутинный ступор, подчинять животный мозг, будто в колеснице на московском шоссе на сто полос я дурак и перед глазами пёстро.

Шаг. вздох. Шаг. Вздох. По секундам живу, по моментам, и лишь отвлекусь -- разверзается бездна моих опасений. Я уже был там, в аквариуме, поглощающем звук, когда кажется, что абсолютно бессилен и сливается насилие с самонасилием и вокруг только враги. Некому было кричать о помощи, как некому и сейчас рассказать о страхе, потому за себя не обидно.
Я годами строил рутину, лишь бы разум мятежный спасти, ватой стены обить, каждое утро мыть лицо, выходить на моцион и прочие вещи, которые знаешь ты сам, мой дорогой читатель. Так закалялась сталь офисной раковины, так я буду теперь стоять. Шаг. Вздох. Шаг. И обратно, в рамках примерного плана мне ведь до цели недели и дни, а я так устал от этой хуйни, а я так устал от этой хуйни, так, сука, устал от этой хуйни, верить в Христа, Тлальтекутли и Кришну, да похуй в кого доползти бы мне лишь доползти бы, сразиться с прокрастинацией, отчаянием, сознанием собственного бессилия, боже помоги помоги помоги мне выкосить выжечь себя в этот мир принести крупицу истинной ясности, на минуту стать кристальным сознанием, в НИИ, комнате общежития или на кладбище, куда забрёл ночью после попыток в мыслях своих сплести хоть бы и отражение твоей вечности, за то что я по лесу ходил дурачок и руку письменами довёл до судороги. Прости, прости, прости мои подлости, дай мне отделиться от гнуса и через него пройти в будто непролазной тупости.

Почему мне всё кажется, что я один?

Я совсем устал и чуть загрустил. Бой окончен, теперь от него отходить. Посмотрел в дороги знойную пыль - хоть удило в нее запусти. Слышен стук того, кто идет по ней - это смерть с кадилом багряных углей, что выискивает застывших бойцов - заберёт их сегодня с собой. На обочине я теперь сижу, огонек раскурив отгоняю гнус, эта бледная утомленная жуть мне привычна уже

Утро пришло со светобоязнью. Я смотрю на снежную гладь и думаю, что вине моей ни конца ни края. С вечера уже подозреваю об этой панике. Извините, что я дурак, дорогой научрук, начальник, приятель и человек на баре, в котором я не пью. Просто глитч на экране этой как её там реальности, пустой звук. Почему мне так больно сука как отдышаться когда не бежал? Искусство вместо брейнрота, прости моя голова я тебе изменял с красавчиком из тиктока. День калека за днём сурка и в каждом я снова учусь ждать считать и молиться. Палки в колёса или спицы -- разбираться приходится: враг я себе или друг, хотя если по-честному мне непонятно откуда у вас в нашем веке друзья. (Я хотел чтобы он остался да-да старая песня в этой стене из слов, ну да в этом стишке о другом.)
Я смотрю на снежную гладь из окна комнатушки на шестнадцатом этаже, как торопится малышня к первой паре, тянется как лыжня, и автобус вяло бредёт: университет, метро, ещё что-то, уже более далёкое.

Почему мне так сложно дышать?