И в этот момент, когда наши чернильницы стояли рядом, почти соприкасаясь на этом каменном выступе, когда в коридоре не было ни души, кроме нас и, возможно, пролетавшего мимо привидения, которое, я уверен, даже не заметило нашего присутствия, — я ощутил нечто странное. Это было не романтическое влечение, нет. Нечто подобное было бы совершенно неуместно, даже противоестественно в данной ситуации, и я был бы рад, если бы подобные мысли даже не возникали. Скорее, это было редкое, ни с чем не сравнимое чувство лёгкости.

С ней мне не нужно было играть никакую роль. Не нужно было изображать всезнающего старосту, всегда уверенного в своих ответах, или оправдывающегося сына, постоянно находящегося под чьим-то пристальным взглядом. Я мог просто быть Перси. Тем Перси, который испытывает тихое удовлетворение, когда всё разложено по полочкам, когда хаос упорядочен. А она могла быть Мариэттой. Той Мариэттой, которая боится ошибиться, чьи страхи вполне реальны, но при этом обладает поразительной наблюдательностью и способностью видеть то, что ускользает от других. Мы не пытались друг над другом подшутить, не соревновались, кто умнее или лучше. Мы просто… помогали. Синхронизировались.

Когда мы наконец разошлись — она с куда более лёгкой походкой, словно с плеч упал невидимый груз, а я с исправленной ошибкой в своих драгоценных конспектах, — я поймал себя на мысли: вот оно. Тот самый идеал эффективного и уважительного взаимодействия, к которому я всегда стремился. Никакого хаоса, никаких криков, никаких ненужных эмоций. Две чётко работающие системы, которые на время синхронизировались, чтобы помочь друг другу работать лучше, достичь своей цели.

Пожалуй, я даже позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Про себя, разумеется. Было бы совершенно непрофессионально, даже недопустимо, выражать подобные эмоции вслух в полупустом коридоре Хогвартса.

Но всё же.
На душе почему-то было удивительно спокойно. И это, пожалуй, самое главное.