А это значило то, что она потеряла тех самых людей, что с рождения, прикладывая столько усилий, учили её передвигаться по их небольшой квартире, неумело перебирая маленькими ножками. Тех самых, что учили её есть с ложки. Тех самых, что водили её на самые разные кружки, на протяжении всего времени — начиная от арифметических вычислений, заканчивая музыкальной школой, где та училась играть на фортепиано, параллельно посещая вокал как дополнительный курс. Казалось, все замерло в один ужасающий миг, лишив ее всего, что только наполняло ее жизнь, делало ее живой. Воздух казался тяжёлым, затхлым, обвиваясь тугой веревкой вокруг её тонкой шеи. В нём всё ещё застыл металлический запах кровавого мессива, что резко въедался в ноздри, вызывая желание вообще перестать дышать — ей вовсе не хотелось, чтобы сердце размеренно било в такт в груди, чтобы грудь слегка вздымалась и тряслась от обжигающих слез, что неконтролируемо текли по щекам, так стремительно, как зыбкий песок ускользал каждый раз меж пальцев. В горле ужасно саднило. Хотелось кричать от того, как всё разрывало изнутри, нанося удар за ударом.

Отчаянно хотелось очнуться от пережитого, разомкнуть свои остекленевшие глаза, чтобы наконец-то убедиться в том, что все вокруг — ложь, ловушка её собственного сознания, что искал выхода своим трагическим сценариям, что она вечно приписывала своим героям из выдуманных историй. Решив подкинуть ей кошмарные видения того, что никогда не случиться. Чтобы убедиться в том, что она в своей комфортной постели, укрытая надёжным слоем плотного зимнего одеяла, как за каменной крепостью, одетая в свою спальную сорочку темно-красного цвета, что вот — за обшарпанным окном плутает дух непроглядной ночи, а на утро она, как обычно, проснется от звонкого будильника и раздраженно откроет глаза, тут же запуская руку в подушку, намереваясь вынуть свой телефон, в спешке отключая назойливую мелодию и параллельно проклиная свет на том, на чём стоит, да с таким презрением, словно чёрт потащил её ложиться так поздно.

«Аска.. А Аска? Аска где?» — стремительно прокралась в мозг мысль, будто отравляя всё вокруг и протиснувшись через непроницаемый вакуум. Такая отчетливая, что заставила ее сердце на секунду притаиться.

Двое мужчин, что стояли рядом с двумя трупами, как будто возвышаясь над ними, буравили друг друга озадаченными взглядами. Но единственная оставшаяся в живых Эстравадос думать не могла. Быстрым шагом двинувшись к собственной комнате и трясущимися руками открывая дверь, та налетает на остановившуюся при ее появлении подруги с крепкими объятиями, в которых вкладывает столько недосказанного, сколько вообще может вместить юное сердце.

— Аска, Аска, мои родители убиты. Он, какой-то мужчина, он убил их.

Предательские слезы вновь стекают по щекам, оставляя за собой влажные дорожки, и это единственное, что можно разобрать в бессвязной речи её надломленного голоса, в котором столько мольбы и боли, что было очевидно — мир для подростка разрушился. Аска, в свою очередь, нежно поглаживала подругу по шелковым волосам, как заботливая матушка, тихо всхлипнув. Обычно энергичная и веселая «Эсперка», как та ее называла, сейчас скорее походила на раненного зверька, брошенная всеми на произвол судьбы. Ещё никогда, никогда, Аска не видела ее в таком безнадёжном состоянии. Ей всегда казалось — сильнее девушки на свете нет. Аске хотелось успокоить ее, внушить веру в то, что всё будет хорошо, они справятся с этим также, как и тестом по математике в школе, но знала, что это не поможет, а блестящее будущее казалось ей теперь отдалённым миражом, что никогда не сможет сбыться. Только вчера они обсуждали интрижку ребят из параллельного класса, а уже сегодня не ясно, что дальше. Их убьют? Отправят в детдом? Боль подруги была и её болью, будто перелитая через яростные прикосновения. Она сжимала её так, как если бы знала, что это их последний момент вместе. Светловолосая уже давно набрала родителям, надеясь, что те примут звонок, но, кажется, их телефоны были полностью отключены, а сами они, скорее всего, давно отправились спать. Она почти взвыла в отчаянии.