Когда та выходит на лестничный пролёт, неспеша двигаясь к родительской опочевальне, студёный воздух обволакивает всё её хрупкое тельце, вызывая табун мурашек. Лёгкое облегчение волной накатывает внутри, как только Пилар слышит шаркающие звуки шагов идущего к двери отца, недовольно бурчащего себе что-то под нос о позднем времени суток, вслед за которым плетётся менее спокойная мама — в глазах её читается неподдельный страх, но меж тем на него накладывается какое-то инородное, странное смирение.

Словно мама что-то знает.

Она внутренне напрягается, наблюдая за происходящим, но пока не вмешивается в ситуацию перед глазами, пытаясь заглушить навязчивое, липкое предчувствие.

С оглушительным грохотом деревянная дверь слетает с петель. Звуки на мгновение заглушаются до минимума — ей даже кажется, что барабанные перепонки окончательно лопаются. Но уже спустя секунды слух возвращается, когда та оборачивается на поспешный топот ног испуганной Аски, что с застывшим ужасом в глазах смотрит на почти свою сестру, а затем крепко хватает её за локоть, оттаскивая назад от скрипучих лестниц. Та смотрит на неё с немым укором и губами выражают просьбу вернуться в комнату. Но сама Эспер медлит, наблюдая в замедленной съёмке за тем, как темноволосый мужчина с острыми чертами лица, облачённый в чёрную потрёпанную одежду, делает выстрел из пистолета с глушителем.

Тук. Тук. Тук.

Её колени подломились, как будто сухожилия подрезали. Вибрирующая боль въедается в коленные чашечки. Она упала, даже не поняв, как это произошло. Горло сжалось в какой-то плотный комок, мешающий нормально дышать, будто удерживаемый чьей-то костлявой рукой, пока та пытается судорожно вдохнуть. Почему её мама больше не кричит? А папа? Почему они лежат?
А густая жидкость плывёт по полу, как чернила сломанной ручки, растекающиеся по полям тетради...

Это кровь?

Тук. Тук. Тук.

Ледяными пальцами та цепляется за толстые перила, будто это поможет удержать остатки разума, ведь то, что развернулось перед её глазами, — невозможно. Отец всегда обещал защищать их, несмотря ни на что, а мама — быть рядом. Почему они теперь лежат? Отец ведь не умеет проигрывать. Не умеет ведь?.. А мама просто... потеряла сознание. Кровь ведь не может быть такой яркой, да?

Это глупая шутка?

Тук. Тук. Тук.

В голове пролетают отрывки из воспоминаний, будто вырванные из контекста — какие-то максимально случайные, как кадры из сопливого романа: детство, в котором она смеётся с матерью; детский сад, в который отец водил её за руку; и учёба в школе. Ни одно воспоминание, ни одна мысль не задерживается надолго, сменяясь последующими с такой поразительной скоростью, что кружится голова. В нос ударяет посторонний запах мяты, и в голове всплывает дума, как окно в компьютере: «Мама всегда пила мятный чай, когда ей было тревожно. Почему сейчас пахнет мятой? Мне страшно. Мама всегда обнимала меня и пела в такие моменты.

Почему мама сейчас молчит?»

Тук. Тук. Тук.

А что за человек стоит?
Почему он молча смотрит на тела?
А кто подошёл к нему сзади?
А что?.. А почему? Почему?

Тук. Тук. Тук.

Пилар открывает рот, как безвольная кукла, пытающаяся найти кислород, но не издаёт ни звука. Ни воздуха. Как будто горло засыпали горстью земли.

Ну не может же этого быть.

Мама сейчас проснётся.

Скажет, что всё хорошо.

Что она просто неудачно пошутила.

Конечно, Эспер сделает вид, что не простит так сразу и попросит взамен деньги на мороженое. Они с Аской отправятся в ближайший магазин ранним утром.. А что с Аской?..

Тук. Тук. Тук.

Убийца резко переводит острый взгляд на неё. В них мелькает искра сожаления, которая тут же исчезает. Они пересекаются взглядами, пока тот что-то быстро говорит своему партнёру. Эстравадос — единственная, кто двигается, — видит, как из отцовского кармана выпадает связка ключей, а за ней и помятый бумажный журавлик — такие он всегда делал для неё в детстве, когда уезжал в командировки надолго.

Снаружи — тишина.
Внутри — стук сердца.

Темноволосая смотрит, не мигая, как мраморная статуя. Перед глазами — только журавлик.
Только мята.

Впервые ей кажется, что её нет.

────────────────