музобоз: джамшед авазов.

продолжаем пятничную рубрику #музобоз где разные классные люди проходятся калейдоскопом по круглым датам своей биографии, дабы выцепить дыхание и саундтрек тех лет.

в прошлом выпуске был егор чичканов, сегодня в гостях — мой давний товарищ ещё по х-х.ру, переводчик, книжный инфлюенсер, редактор издательства pollen, чей канал приоткроет занавес вам в мир брутальной и мощной литературы: джамшед авазов.

10: limp bizkit – boiler

Перешагнув за декаду, мои вкусовые предпочтения резко стали шире тугих жанровых рамок тогдашней масс-культуры. Пока одноклассники с двумя каналами ТВ ставили ребром вопрос о вхожести в рокерские или рэперские конфессии, шершавое изображение нелегального кабельного открыло мне немыслимые симбиозы с причудливыми названиями. Шли лучшие годы ню-метала: Linkin Park пели о самоликвидации еще до миграции в топы рингтонов, Джонатан Дэвис озвучивал вампира Лестата, а в журнале COOL пытались раскусить секрет прически Уэйна Статика. Но даже в таком неоднозначном жанре присутствовали гитарное аналоги пластиковых песен Макса Мартина, и слушая их не покидало предчувствие, что чуть глубже есть что-то большее. Ближе всего к этому большему меня подвели Limp Bizkit. Их фактурные образы, кривые риффы Уэса Борланда, красная бейсболка Фреда Дерста и паранормальный грув возносились в моем маленьком детском мире над всей суетой ржавых гаражей, скамеек с оторванными досками и бессмысленных выборов между "так себе" и "не очень".

20: burial – nyc

В 20 лет я впервые самостоятельно выбрался из Таджикистана, и тогда же впервые познал, как музыка может раскрываться в новых пространствах. Первый спуск в метро, навигация по картам, московская полноценная осень, и Burial, которого я никогда не понимал в родных вечнотеплых краях. В гуле вагонов и косых дождях он звучал с естественностью местного жителя, я же теперь неловко спрашивал у него дорогу, облегчая первую ассимиляцию с тоской окраин мегаполиса, его полноводным широкополосным трафиком и небоскребами-надзирателями — их медиум мне вкрадчиво напевал и обозначал: “...and I’m around you, and I'm around you”.

30: maye – tu

Говорят, написать веселую песню сложнее грустной. У веселья тоже есть полутона, а под луной найдется и грустное веселье, пограничное, внимая коему хочется рыдать и жить, любить весь мир и умереть как птица — обняв землю. Песня венесуэлки Майи с музыкой Патрика Ховарда из Magic City Hippies — эссенция Любви. С первого play и в последующие четыре года я жил под добровольной осадой ее музыки как водолаз в окруженной сиренами клетке, а потом алхимический сплав певицы и продюсера распался, обесценив элементы по отдельности. Ничто не вечно, и в постковидные времена ценишь проблески счастья как золотые стандарты: я ясно помню абсолютную эйфорию в предзакатный душанбинский час из еще безопасного марта 2020 года, идя по району в гармонии небесной и земной, и словно мне одному неизвестная чаровница пела слова-заклинания. Я не знал их смысл, но сердцем чувствовал, что любовь - это я. Может, это и помогло мне дожить до сегодня.

35: not for radio – moment

Группу The Marias вснесла в мою жизнь племяшка, когда той было лет 14 — новые поколения заново открывают дрим-поп, я же созерцал его очередной круг сансары: уже с новыми лицами, но с теми же оковами страданий. Финальные альбомы Cocteau Twins сочинялись четой Гатри-Фрейзер порознь, уцелев только усилиями лейбла, оттого в песнях ощущался маринад скорби. Тот же путь прошли The Marias с альбомом Submarine, но затем солистка решила перенести горе в сольный проект, скрестив звук Cocteau Twins и Mazzy Star. Альбом NFR я ждал месяцами, слушал эфиры и тизеры, и на одном дыхании прогнал альбом на пути из детского сада. Он памятен не только хорошими песнями, но и острым ожиданием цельности в противовес хаосу шаффла, музыкальной усидчивостью, что сложнее удерживать даже при сильной любви к музыке. И эту любовь все равно надо лелеять, чтобы полностью ее познать.