“Пытаюсь зафиксировать, что меня беспокоит в содержаниях коллективного бессознательного так сказать. Но на аналитику сегодня меня не хватило, и я написала страшную сказочку о четырёх всадниках психологического апокалипсиса.

Их имена — Бессилие, Стыд, Ненависть и Экзистенциальная Вина. Я слышу, как эхом раздаётся в разных разговорах цоканье копыт их тяжело дышащих коней. И чувствую, что они могут настигнуть тех, кого не достали снаряды.

На худой серой старой кобыле — унылое Бессилие. Оно притаилось у входа в каждый дом в первый же день, когда мы проснулись от того, что наш сонный тёплый пододеяльный мир атаковали бомбы прямо с неба: не поймать, не отфутболить. Бессилие таскалось за всеми, кто тянул свои тюки и чемоданы, уезжая я в неизвестность — и оставалось с теми, кто уныло наблюдал за первыми из стремительно пустеющих домов. Бессилие будило нас по утрам, когда очередной дом недалеко разлетался от ракетной атаки и гнало ванную или в убежище. Оно сидело и сторожило метро и подвалы, где прятались испуганные люди. Бессилие спустило собак страха, загнав нас ими на хилую табуретку — для кого ею была эвакуация, для кого подвал, для кого оптимизм. А тех, кто устоял на табуретке, Бессилие стало поливать холодными слезами и пустило мышей скорби подгрызать ножки хилых табуреток.

Вторым появляется Стыд. Подобный древнегреческому великану Аргусу, он имеет множество глаз, от взгляда которых не скрыться. Его лошадь, дышит шепотом недовольной толпы. А в руках он несёт светильник осуждения. Каждому, попавшему в этот всевидящий луч, становится не по себе: кажется, что многие глаза смотрят на одного тебя, промокшего от слёз, покусанного страхом, подтачиваемого скорбью — и судит. Одним стыдно, что они успели уехать и спастись, другим — что остались живы там, где другие погибли. Стыдно за бессилие и за невозможность что-либо изменить. Стыдно за недостаточность усилий, стыдно за неправильные слова. Стыдно за профессию, которая не приспособлена к войне, и за знания, которые были полезны только в мирное время. Стыд шепчет, что стыдно быть безоружным и слишком чувствительным. И вслед за ним приходит услужливая Ненависть.

На раскалённой колеснице она въезжает в чёрных блестящих латах. На её повозке большими красными буквами написано «бесплатно». Ненависть раздаёт яд проклятий и стрелы оскорблений, факелы ярости и молоты мести. О ней я писала уже много, скажут только что подарки её вовсе не так просты, как кажутся. Её расчёт на то, что утомлённые бессилием и вымотанные стыдом сами загорятся от ярости, отравятся проклятиями, поранятся от оскорблений и в приступе гнева не справятся с молотами мести, которые вырвутся из ослабевших рук и разобьют те дома, что уцелели после обстрелов.

К тем, кто избежал обольщения ненавистью, тихой поступью выплывает на невидимом жеребце призракоподобная Экзистенциальная Вина — с мутными лунами печальных глаз, в длинных холодных пальцах она держит большое кривое зеркало. Каждый, кто смотрит в него, видит себя со стороны в схватках с Бессилием, Стыдом и Ненавистью жалким подобием человека. «Если бы ты был другим, — шепчет Вина. — Если бы ты был героем. Если бы ты смог свершить невозможное. Если бы ты не был трусом. Если бы ты был мудрым». С этими словами она горестно качает головой в сочувствии: но нет, ты не таков — и забирает остатки сил.

За этими четырьмя несётся целый карнавал босхианских существ: летят гремящие в лапах разными видами оружия человекоястребы, ползут извивающиеся змеи обвинения с мартышкиными хвостами, депрессивной вереницей тащатся синие суицидальные мысли с задыхающимися жабрами, мельтешат летучими мышами стали неопределённостей с говорящими на разных языках головами, а с острым кадыком на длинной худой шее, задирая колени ушам, ковыляет неурожай и голод. Только Смерти не хватает в этом отчаянном параде — она пока занята на востоке. Но от неё приходят довольно фривольные письма: она всегда оканчивает их словами «с надеждой на скорую встречу».