Аттестует нам себя модерн как эпоху рационализма, идей и всяческих умствований, эпоху, в которой ценностью объявлен человек, ну и ещё ценностей отсыпано немного: логика, наука, некие права человека. Это всё выглядит очень здорово, на самом деле, сама концепция такого общества представляется позитивно утопической (без гнилого бочка – непременного спутника литературных утопий).

Иное дело выходит, если мы на этого субчика внимательно глянем (кто пользуется – берите очочки), и сразу нам предстанет картина ошеломляющая. Человек перестаёт быть ценностью, логика существует в довольно куцем виде, рационализма не только в происходящем, но и в декларируемом ни на грош и всё в таком духе.

Так модерн предстал перед нами собственной противоположностью, впрочем, даже в популярном виде такая мысль бывает нередка, хотя и чаще всего используется в оскорбительном смысле по отношению к коммунистическим режимам. Тем не менее, сегодня, когда технологии очень сильно нарушают маскировку, мы всё чаще замечаем, что реликты модерна, так называемые политики-бумеры, едва ли не все сегодня оказываются людьми глубоко религиозными, а всякий, кто следит за творчеством Дмитрия Евгеньевича Галковского и шевелением вокруг этого творчества, тут же заметит, что странная религиозность – вполне себе черта деятелей модерна.

Вооружившись этим наблюдением, мы можем взять на себя смелость и предложить версию, что эпоха модерна вообще была сильно религиозной, а, сделав вызывающее допущение, и вовсе объявить развитых игроков этого периода теократиями. Такое умозаключение обладает несомненной привлекательностью: если представить страны XX века (и некоторые XIX) теократическими режимами, то это позволит снять массу противоречий в их поведении – вне зависимости от «идеологии» такие государства ведут себя вполне как теократические.

Посудите сами! Стоит нам заменить слово «идеология» на слово «вера» (или сразу проскочим пару шагов и воспользуемся термином «церковь»), как всё оказывается весьма органичным. Отклонение от церковных догматов или, тем хуже, их критика несли угрозу прежде всего для «предателя» вне зависимости от принадлежности к «церкви». Таковых «церквей» я бы выделил три, хоть и широкими мазками.

Наиболее наглядной «церковью» будет так называемый «коммунизм» (не будем вдаваться в подробности, само название позволяет точно определить о ком мы говорим). Следом за ней идёт «демократия». Несмотря на внутренние различия, некоторое расхождение канонов и даже священных текстов, эти «церкви» образуют устойчивые множества, отношения между которыми даже несколько ближе, чем отношения между протестантскими деноминациями, что не мешает им вступать друг с другом под час в весьма ожесточённую борьбу.

Наконец третьей «церковью» будет масса различных наглядных плохишей с «фашизмами» и тому подобными конфессий и «ересей», служащих либо странным агентом, либо пугалом.
При этом жизнь теократических государств будет весьма показательна. Афоризм: «Если практика не соответствует теории, тем хуже для практики!» - вдруг обретает смысл и перестаёт быть иллюстрацией глупости, ведь именно так функционирует абсолютная власть веры. Рассмотрение всех аспектов жизни обывателя через призму «веры-идеологии» тоже дело своеобычное. Наконец, необходимость учить догматы и даже сдавать по ним экзамены при подъёме по социальной лестнице тоже не вызывает удивления – налоговый чиновник Ватикана должен знать Святое Писание хоть и не наизусть, но весьма близко к тому.

Через эту призму философия модерна вдруг предстаёт перед нами в другом свете, соблазнительно назвать его правильным: религиозный человек в религиозном государстве по некоторой прихоти вынужден описывать феномены и явления, маскируя свои тексты под светскую философию, отсюда и тяжеловесность, и сложность формулировок, парадоксальные извивы мысли – потому что сама природа диктует автору писать о религиозных откровениях, переживании веры как чего-то личного, наконец, заняться теологией – решить, наконец, важный вопрос: «Сколько пролетариев поместится на кремлёвской звезде?»