Единственная мама, которая позвонила мне после этого, чтобы поговорить отдельно, была бывшая жительница Донецка, которая переехала 5 лет назад, и сказала: «Вы можете меня ненавидеть, потому что я за то, чтобы была война. Я жила в Донецке, я видела, что там творилось. У меня в туалете до сих пор лежит неразорвавшийся снаряд. И в тот момент когда я там жила мне было очень и очень страшно». И она начала плакать. Я ей ответила, что не имею никакого права её осуждать, и высказывать какое-то мнение относительно её позиции, потому что я не была в тех условиях, в которых находилась она. И я понимаю, что это очень страшно и понимаю, сколько всего могло накопиться у неё за эти годы внутри.

А потом после этого разговора ко мне пришли старшие. Им 15-16 лет, и у них была немного другая реакция. Они наоборот были настроены агрессивно. И я подумала, что их переполняла эта агрессия от ощущения собственного бессилия в происходящем. И я предложила им просто по очереди высказаться. И они стали высказываться, кричать, обзывать друг друга. Но это не унижающие обзывательства, а те, которые показывают некоторую близость между детьми: «Ну что ты за дурак такой, неужели ты не понимаешь!» Это было больше для усиления эмоционального фона. Но за счёт того, что они выплеснули эту агрессию, покричали, поговорили, они стали на много спокойнее. И они поняли, что есть место, где тебя примут с любой твоей позицией. С любой точкой зрения. Просто потому что ты есть и имеешь право на эту точку зрения.

Когда началась мобилизация, у многих моих детей начались психосоматические расстройства, особенно у малышей. Две девочки стали падать в обморок, у одной стали отказывать ноги, у мальчика пропал голос. И мы опять сели и стали говорить. И оказалось, что абсолютно все ребята боятся того, что их отцов заберут на войну. И видимо это была такая реакция организма, потому что им было очень страшно и они чувствовали своё полное бессилие и не знали, как помешать тому, чтобы их пап не забрали. И я попросила родителей, чтобы они успокоили детей. Но один папа сказал: «Как я могу успокоить своего сына. Я вот не пригоден к службе, у меня 4 детей, и я понимаю, что я не могу сейчас собраться и уехать куда-то и бросить их. И я пошел купил себе бронежилет, собрал рюкзак на тот случай, если меня просто прийдут и заберут с работы или из дома, чтобы я хотя бы немного был готов. И мой сын видит это. И я не знаю, что с этим делать». Я его слушала и плакала, потому что чувствовала такую безнадежность и какое-то отсутствие выхода у человека.