«Разговоры о важном», очевидно, направлены не на помощь в адаптации к жизни самим школьникам, а являются еще одним каналом трансляции пропаганды. Как педагоги справляются в этих условиях и всё же помогают детям разобраться в том, что происходит, и говорят с ними о действительно важном? Рассказывает учитель одной из российских школ.

Я работаю в государственной школе искусств, и дети приходят ко мне на обучение в 6 лет и выпускаются в 15. То есть по большому счёту вся жизнь их проходит у меня перед глазами, и конечно же мы выстраиваем очень близкие доверительные отношения и ребята знают, что в любой момент они могут обратиться ко мне за советом.

Когда началась война, или, как её называют, «специальная военная операция», мои малыши, четвёртый класс, пришли ко мне совершенно в разобранном состоянии, потерянные и не могли ничего делать. Поэтому я их посадила и стала спрашивать о том, что они чувствуют и предложила рассказать о своих страхах. Сначала они стали говорить по-детски о страхе перед пауками, перед темнотой, какими-то страшилками. Но было видно, что от этого напряжение не пропадает, и почти в самом конце нашего разговора один мальчик сказал: «я боюсь того, что происходит».

Я спросила: «как ты считаешь, что происходит?» и в ответ прозвучало: «я боюсь, что когда я иду в школу, на меня упадёт бомба».

И конечно же это стало отправной точкой, все дети начали говорить о том, что они боятся на самом деле. Было очевидно, что они не понимали происходящее до конца. Слышали, что передавали в новостях, что между собой обсуждали родители, и только по обрывкам информации могли выстроить некую картину событий.

Тогда я их спросила, хотят ли они, чтобы я рассказала свою версию происходящего, но что это не значит, что всё именно так. Они ответили утвердительно и объяснили, что им страшно, именно потому что непонятно, что происходит вокруг, с родителями, с миром. Тогда я постаралась максимально нейтрально рассказать о ситуации.

Я схематично нарисовала карту Украины на доске. И потом перечеркнула один кусочек и сказала: «Вот это была Украина, а в 2014 году Россия забрала этот кусочек себе. Сейчас возникла ситуация, когда уже другие, вот этот и этот кусочек говорят, что они сами хотят отделиться от Украины. А Россия им помогает и производит для этого нападение на страну, из которой эти регионы хотят выйти».

Дети покивали головой и стали задавать вопросы: что это за районы, что там происходит, почему себя так ведёт та и другая сторона?

Я продолжила отвечать: «Вот ребята, смотрите. у нас есть Московская и Ленинградская область. И как вы считает, как поведёт себя Россия, если эти области захотят отделиться, а другая страна, например, Финляндия скажет: «О, прекрасно, мы вам поможем и будем обстреливать Россию, чтобы вам быстрее отделиться». И действительно начнут бомбардировки. Как вы считаете, какие будут действия России, будет она защищаться или нет? И как себя будут чувствовать люди, живущие в этой стране? И возможно ли таким способом отделение данных районов?»

Ребята очень грамотно, не смотря на то, что им 11-12 лет, стали высказывать свои мнения и обсуждать. Кто-то придерживался одной позиции, кто-то другой. Я старалась быть максимально нейтральной, не давать никакой оценки, потому что я понимала, что для них самое главное высказаться, разобраться в ситуации.

После этого я вышла к родителям со словами: «Вы можете по-разному относиться ко мне и моим действиям, я всегда открыта к диалогу. Но сегодня на занятии мы вместо работы говорили о том, что происходит вокруг. Потому что вашим детям очень страшно». И несмотря на то, что среди родителей были те, кто придерживаются той или иной точки зрения, каждый из них поблагодарил меня. И у нас не возникло конфликта.