Глава 3. Земля не спорит вслух

Мы вернулись в избу, и первое, что я сделала — залезла на печку.

Не потому, что замёрзла. А потому, что после разговора с Тулыспалом у меня тряслись руки, и я не хотела, чтобы Маша это видела. Печка в Чуре старая, беленая, с лежанкой, на которой помещается ровно две кошки (если они злые) или одна очень уставшая я (если февраль решил отменить весну).

Маша молча разулась, сняла монисто, повесила его на гвоздь у окна. Монеты звякнули — и мне показалось, что за окном ветер ответил той же нотой. Как эхо. Или как напоминание.

— Значит так, — сказала Маша голосом, который я называю «машиным внутренним профессором». Она так говорит, когда раскладывает пасьянс из фактов, и ей нравится, что фактов пока мало. — Бог февраля по-удмуртски Тулыспал. Сидел на ручье, укутанный в иней. Велел доказать, что мы помним его имя. Пригрозил отменой апреля.

— Ты упустила самую страшную часть, — ответила я из-под одеяла.

— Какую?

— Он сказал это по-удмуртски. Он не знал, понимаем мы или нет. Просто проверил. И когда Маша ответила по-русски — он принял ответ.

Маша замерла.

Потому что я была права. Тулыспал не ждал от нас родного языка. Он ждал уважения. А уважение не всегда требует перевода.

— Ладно, — сказала она после долгой паузы. — Тогда вопрос: что значит «доказать, что мы помним ваши имена»? Перечислить? Спеть? Написать на снегу?

— Не знаю, — честно сказала я. — Бабушка говорила… она говорила, что у каждого месяца есть свой обед. Своя еда, которую он ждёт ровно один раз в году. И если его покормить правильно — он уйдёт довольный. Не злой, не добрый, а такой… примерившийся.

— Обед? — переспросила Маша. — То есть мы должны Тулыспалу суп сварить?

Я сползла с печки и села напротив неё. В избе было тепло, но по полу гуляли сквозняки — те самые, про которые бабушка говорила: «это не ветер, это Земля слушает, о чём вы говорите».

Я раньше не обращала на это внимания. Но сейчас — сейчас прислушалась.

Сквозняк шёл от двери к печи, от печи к окну, от окна к сундуку с нарядами. И каждый раз, когда он касался мониста, монеты чуть слышно звенели. Словно кто-то перешёптывался с ними на языке, который я не понимала, но узнавала.

— Давай сначала, — сказала Маша, щёлкая меня по лбу, чтобы я вернулась из своих мыслей. — Что за обед?

Я пошла на кухню. Зажгла свет. Достала из шкафа старую тетрадь в клеёнчатой обложке — бабушкину. Она не умела писать по-русски, но для меня перевела когда-то давно, карандашом, с ошибками, которые делают текст ещё роднее.

Вот что там было про Тулыспал:

«Февраль — голодный месяц. Не потому, что еды нет. А потому, что он ест не пищу, а ожидание. Если люди ждут весну нетерпеливо — он сыт. Если люди боятся конца зимы — он голоден. Кормить его надо супом из сушёных грибов и лепёшкой с прошлогодней брусникой. И сидеть молча. Пока сам не заговорит.»

— Так, — сказала Маша, заглядывая мне через плечо. — Грибы есть. Мука есть. Брусника в морозилке.

— А молчание?

— А вот это самое сложное. Мы с тобой вообще никогда не молчим.

Я закрыла тетрадь и вдруг поняла одну неприятную вещь.

— Маш.

— Что?

— А куда мы поставим эту еду? На крыльцо? В ручей? На перекрёсток? Там же не написано.

Маша задумалась. Прошлась по избе. Остановилась у окна. Провела пальцем по стеклу — там выступил иней и сразу растаял от тепла, оставив дорожку, похожую на… женский профиль.

Я видела это краем глаза. Но когда повернулась — на стекле был просто туман.

— Знаешь, — сказала Маша медленно, — мне иногда кажется, что в Чуре всё уже решено до нас. Мы просто должны заметить, куда ведут тропинки.

— В каком смысле?

— В прямом. Вон там, за огородом, всегда был ручей. А почему мы ходим кормить Тулыспала именно к ручью? Потому что вода — граница. Между зимой и весной, между человеком и месяцем. Но есть ещё кое-что.

Она посмотрела на пол.

Я тоже посмотрела.

Ничего особенного: старые доски, щель в углу, половик, связанный бабушкой из цветных тряпок.

— Земля, — сказала Маша. — Мы ходим по земле. Она всех нас держит. Тулыспала, нас, ручей, избу, февраль. Может, ей тоже что-то надо?

— Типа задобрить почву под ногами?