Глава 2. Ткань, которая помнит

Наряды лежали в бабушкином сундуке, как живые.

Мы открыли крышку, и пахнуло деревом, мятой и чем-то далёким — может быть, тем самым февралём, когда бабушка ещё сама носила этот дерэм. Маша достала рубаху первая. Белая, почти светящаяся, с вышивкой по подолу — красной, чёрной и серебряной нитью.

— Я без понятия, что здесь вышито, — сказала Маша, проводя пальцем по узору. — Но если долго смотреть, кажется, что знаки двигаются.

Я не стала смотреть. Я поверила сразу.

Мой наряд был попроще — дерэм без верхнего камзола, но с тканым поясом, на котором болтались маленькие металлические подвески. Бабушка говорила, что каждая подвеска — это один месяц. Двенадцать штук. Я пересчитала. Тринадцать.

— Здесь лишняя, — сказала я.

— Или не лишняя, — пожала плечами Маша. Она уже натягивала рубаху поверх тёплой водолазки. — Может, это месяц, которого мы не знаем. Или который придёт позже.

— Ты сейчас серьёзно?

— В Чуре всё всегда серьёзно.

Мы оделись молча. Маша добавила монисто — тяжёлое, с монетами, которые звенели на каждый шаг, как маленькие колокольчики. Я повязала головную повязку йыркерттэт — бабушка называла это «ушами для ветра». В обычной жизни эти вещи выглядят как музей. Здесь, в сумерках Чура, они выглядели как единственно правильная одежда.

Мы вышли на улицу, и я сразу поняла: что-то изменилось.

Снег больше не скрипел. Он звучал. Словно под нашими ногами был не снег, а спрессованное время. Каждый шаг отдавался коротким эхом: ту-лыс-пал, ту-лыс-пал.

Маша остановилась первой.

— Ты слышишь?

— Да.

— Это не мы топаем.

— Я знаю.

Ручей тёк там же, где и всегда — за огородами, мимо старой ивы и завалившегося колодца. Но сегодня он не журчал подо льдом. Он дышал. Пар поднимался от полыньи не как от воды, а как от живого существа. Мы подошли ближе.

Я почувствовала это раньше, чем увидела.

Кто-то сидел на другом берегу.

Не человек. Не зверь. Не дерево.

Просто… форма февраля.

Я не могла разглядеть лица. Мешала метель, хотя метели не было. Но я видела плечи, укутанные в иней, и руки, сложенные на коленях. В каждой руке — по маленькому кусочку времени. Один — ещё февраль. Второй — март, который не наступит.

— Он нас видит, — прошептала Маша.

— Нас или наши наряды?

Маша сделала шаг вперёд. Монисто звякнуло — и фигура на том берегу вздрогнула. Нет, не испугалась. Удивилась.

С низким, скрипучим, как старая дверь, голосом, он произнёс:

— Кин тон? Кыӵе толэзьъес тунсыко мы...

Мы не знали удмуртского в совершенстве. Но это мы поняли.

«Кто ты? Какие месяцы тебя интересуют...»

Маша выдохнула и ответила на русском, но с уважением:

— Мы из Чура. Мы помним ваши имена.

Фигура наклонила голову. Иней посыпался с плеч, как сломанный календарь.

— Тогда докажите, — сказал Тулыспал. — До завтрашнего утра. Иначе тулысез не будет.

И исчез.

Ручей затянулся льдом за три секунды.

— Он серьёзно? — спросила я.

— Тулыспал не шутит, — ответила я, поправляя монисто. — Пойдём. Нужно вспомнить всё, что бабушка говорила про обряды.

— Какие обряды?! -спросила Маша, мы же книжки читаем и перепечи печём!

— Сегодня будем печь не перепечи, — она улыбнулась той улыбкой, от которой хочется одновременно смеяться и бояться. — Сегодня будем кормить февраля.