Маркеры, делающие Россию похожей на империю — это те же маркеры, которые делают ее этнофедеративным модерным государством. Это не простое совпадение. По большому счету, один и тот же принцип политической организации пространства через признание автономии этнической общности перешел в новое агрегатное состояние со сменой государства.

И именно здесь наследие Цымбурского начинает играть. Он уделял большое внимание постимперской организации пространства и, говоря о делах постсоветских, использовал оппозицию суверенитета факта и суверенитета признания. Это как бы CUV и SUV в мире государственного строительства: суверенитет факта выступает этаким тяжеленным рамным лендкрузером, а суверенитет признания — принципом несущего кузова.

***

Цымбурский обращает внимание на, казалось бы, парадоксальный факт: максимальное присутствие России в постсоветском пространстве совпадало по времени с периодом максимальной слабости центральной власти в 1992–93 годах. В это время Россия плотно присутствует и в Приднестровье, и на Кавказе, и в Средней Азии. И в этом сочетании можно увидеть смысл именно благодаря работе с оппозицией «факт–признание» — в том числе потому, что подчас Россию представляли на рубежах совсем не российские регулярные войска.

Например, пик суверенитета Осетии (также подробно описанный Цымбурским) приходился на эти самые годы, когда югоосетинское ополчение отбило грузин, а североосетинское порешало вопросы в Пригородном районе. Шли речи уже об ирреденте и создании единой осетинской воинской силы, которая выступала бы в регионе фактором российского влияния — но не через оккупацию или навязывание своей воли, а через признание прав на самоопределение и государственность народа, ставшего одним из учредителей государства РФ.


Полностью на Гапи