Алексей Иванов «Сердце Пармы, или Чердынь – княгиня гор»
Это моя четвертая книга у Алексея Иванова, и если «Тобол» и «Бронепароходы» мне понравились, «Вегетация» немного разочаровала, то «Сердце Пармы» заставило думать, что мне стоит вообще перестать читать его книги.

Роман рассказывает об окончательном включении Перми Великой в состав Великого княжества Московского и столкновении двух мировоззрений: христианского и языческого.

Чем хороши романы Иванова? Он шикарно работает с сеттингом и умеет делать из эпизодов российской истории настоящие блокбастеры. Он невероятно кинематографичен, при этом подробнейше прорабатывает тему: тут не встретишь откровенной чепухи – только умело заполненные белые пятна.

Его исследовательская работа – это невероятный труд. Он возвращает нам имена великих русских людей, о которых мы едва слышали, берется за сложные периоды, и в его книгах неизменно нет «белых» и «черных» – только неумолимое движение истории. У всех есть свои цели и мотивы, все совершают жестокие вещи, почти никому невозможно симпатизировать.

Еще у Иванова хорошо смотрится русский магический реализм. Это, неизменно, могучая непознанная природа, с которой нельзя шутить, и неведомые силы, которые иногда тревожат много возомнившие о себе людишки.

В общем, объективно Иванов – один из лучших из ныне живущих российских писателей. Но теперь хочу сформулировать, что именно мне мешает наслаждаться его книгами.

Сопротивление текста и русский как иностранный. Даже в старом отзыве на «Тобол» я пишу, что часто смотрела на страницу и понимала там 20 % текста. Книги Иванова – это чистый опыт чтения книги на иностранном языке, который ты неплохо знаешь. Иванов просто заваливает читателя терминами, фольклором, устаревшей лексикой, названиями предметов быта и т.д., что, несомненно, создает эффект погружения в эпоху, но усложняет восприятие.

Эмоциональная дистанция. Нельзя сказать, что персонажи Иванова плохо прописаны, но им, тем не менее, невозможно сопереживать. Иванов смотрит на них, как на фигуры на шахматной доске: понимает их конфликты и мотивы, но никто же будет оплакивать пешку? И читателю он дает такой же ракурс, а если кто-то все-таки к кому-то привязался, то ничего страшного: персонажи у Иванова обычно долго не живут.

Жестокость и натурализм. В романе гибнут не только отдельные герои, но и целые деревни, горят замки, плывут трупы по реке. Это создает постоянное давление: не так-то просто бесконечно следить за смертями – а умирают герои максимально неэстетично, путаясь в собственных кишках и захлебываясь рвотой.

Уши Джорджа Мартина. Я тут, конечно, могу ошибаться: остросюжетные романы на скелете истории страны создавал еще Загоскин – но, когда воевода Ивана III Пестрый неожиданно получил черты внешности и историю рождения Тириона Ланистера, сложно было избавиться от ассоциаций.

Беспросветность и неразрешимость книжного конфликта. Что в «Тоболе», что в «Бронепароходах», что в «Вегетации», что здесь герои существуют в разных мирах и не способны друг друга понять или как-то договориться. Для Иванова история – не хаос, а правильно решенное уравнение, у которого другого решения и быть не могло при таких данных. Его герои – всего лишь винтики неумолимого хода истории, все в соответствии с толстовской концепцией о роли личности в истории. При этом обе стороны неразрешимого конфликта одинаково неправы.

Резюмирую. Иванов пишет историю как неизбежное движение огромной системы, а не как последовательность человеческих судеб. Поэтому его персонажи существуют внутри истории, но не управляют ею; отсюда эмоциональная дистанция, жестокость, ощущение предопределённости: человеческие решения не способны остановить то, что Толстой называл движением народных масс. И для меня это максимально некомфортный и чуждый мне взгляд на мир, поэтому в книгах Иванова мне плохо и неуютно. И это, конечно, невероятно грустно, когда по всем признакам хороший роман не приносит удовольствия 😢