Радостно терять почву

Если философия может быть весёлой, то «Чжуан-цзы» — одно из лучших руководств по этому вопросу, хотя его весёлость весьма своеобразна.

Люди теряют конечности, умирают родственники, знание рушится, различия растворяются, а человек обнаруживает, что принципы, с помощью которых он уверенно организует своё существование, могут оказаться всего лишь поверхностными предрассудками.

И всё же атмосфера редко становится трагической. Чжуан-цзы шутит, преувеличивает, выдумывает абсурдных существ, заставляет Конфуция говорить странные вещи и снова и снова превращает якобы серьёзных людей в комические фигуры.

Его весёлость возникает из открытия, что нам, возможно, не следует относиться к собственным суждениям и ожиданиям от жизни настолько серьёзно, как мы обычно это делаем. Жизнь не обязана доказывать, что она хороша, чтобы мы могли её принять.

Именно это отличает весёлость Чжуан-цзы от оптимизма. Оптимист уверяет нас, что реальность не так уж плоха и в конце концов всё сложится хорошо. Чжуан-цзы не даёт подобных гарантий и не нуждается в них. Жизнь непрерывно преобразуется: то, чем мы обладаем, исчезает, полезное становится бесполезным, несчастье может обернуться удачей, а смерть принадлежит естественному преобразованию вещей.

Весёлость становится возможной, когда мы перестаём требовать, чтобы реальность оправдывала себя согласно нашим надеждам и желаниям.

Значительная часть нашей тяжести возникает из чрезмерной важности, которую мы придаём собственным различиям, суждениям и ценностям. Мы знаем, что полезно и бесполезно, красиво и уродливо, успешно и неуспешно, разумно и абсурдно, хорошо и плохо. Мы строим вокруг этих суждений идентичности и системы, а затем страдаем, когда реальность отказывается им соответствовать.

Юмор Чжуан-цзы направлен именно против этой торжественной уверенности. Его огромные бесполезные деревья, гротескные калеки, говорящие животные и невероятные мудрецы снова и снова обнаруживают узость перспективы, из которой обычное суждение решает, чего стоят вещи.

Знаменитый сон о бабочке доводит эту неопределённость до предела: Чжуан-цзы видит во сне, что он бабочка, а проснувшись, задаётся вопросом, Чжуан-цзы ли он, которому приснилась бабочка, или бабочка, которой теперь снится Чжуан-цзы.

Когда устойчивость идентичности становится сомнительной, возникает неожиданная лёгкость.

Так философская весёлость может сосуществовать с деконструкцией. Мнение рушится, уверенность исчезает, обладание теряется, амбиция обнаруживает свою нелепость, идентичность становится менее устойчивой — что-то действительно утрачено. Но в этом может возникнуть неожиданная радость: мы обнаруживаем, что способны пережить исчезновение того, что казалось незаменимым.

Весёлость тогда противопоставляется не серьёзности, страданию или трагедии, а тяжести — склонности придавать своим суждениям, идентичностям и желаниям такой вес, что мы уже не способны двигаться вокруг них. Эта тяжесть называется привязанностью.

Свобода заключается в способности пользоваться различиями, именами и суждениями, не становясь их пленником; называть, не веря, что имя исчерпывает вещь; мыслить, не веря, что мысль полностью владеет тем, что схватывает.

Весёлый мыслитель — тот, кто способен потерять свою интеллектуальную «территорию», не бросаясь немедленно искать новую почву, за которую можно ухватиться.

Именно поэтому смех Чжуан-цзы не предлагает ни утешения, ни обещания. Он приглашает испытать странную лёгкость момента, когда нам больше не нужно, чтобы реальность соглашалась с нами, идентичность оставалась неприкосновенной, а мысль обязательно приходила к чему-то твёрдому.

Философия становится весёлой потому, что даже над самыми серьёзными нашими основаниями иногда можно посмеяться.