Сам по себе термин «гендерные исследования» звучит достаточно академично, чтобы не раздражать ученый мир, и этим он отличается от несущего более выраженную политическую окраску термина «феминистские исследования». Отчасти благодаря этому в последнеевремя тематика, фигурирующая под рубрикой «гендерные исследования», пользуется успехом в университетах и издательствах. С моей точки зрения, этот успех привел к тому, что центр внимания сместился с феминистской повестки дня на более абстрактное изучение социального конструирования различий между полами. Это расширение является в то же время сужением политической тематики.

Утверждая, что мужчины также имеют гендер, многие учебные заведения стали требовать учреждения курсов men’s studies (мужских исследований) в качестве параллельных женским исследованиям или в качестве структурного компонента последних. Маскулинность возвращается, на сей раз — под прикрытием «гендера». Хотя критика маскулинности со стороны мужчин очень важна и необходима, я считаю прискорбным это институциональное соперничество между теми, кто выступает за «расширение гендерных исследований» за счет подключения к ним мужчин и внесение в них мужской тематики, и теми, кто ратует за приверженность феминистской политике. Это привело к тому, что феминистки стали относиться с подозрением к использованию термина «гендер» в практике институционализации исследовательских и образовательных программ.

На теоретическом уровне, по моему мнению, главным допущением, лежащим в основе «гендерных исследований», является новая симметрия между полами, которая на практике приводит к возобновлению интереса к мужчинам и мужским исследованиям. Учитывая это обстоятельство, я позволю себе открыто не согласиться с этой иллюзией новой симметрии и вновь подчеркнуть, что различие полов является мощным фактором асимметрии. Более того, я считаю, что классические тексты, относящиеся к феминистским спорам о гендере, не могут служить обоснованием симметрии полов. С точки зрения историографии феминизма, я бы определила гендер как понятие, лежащее в основе множества парадигм, в рамках которых феминистская теория объясняет социальное и дискурсивное конструирование различий между полами и их проявление. Подобное использование понятия «гендер» в феминистской теории позволяет бросить вызов универсалистским претензиям языка критики, систем знания и научного дискурса в целом.

Универсалистская тенденция состоит в отождествлении мужской точки зрения с «общечеловеческой», вследствие чего женская точка зрения оттесняется в структурную позицию «иного». Таким образом, мужское как человеческое воспринимается как «норма», а женское как «иное» рассматривается как маркирующее «различие». Cледствием этой дефиниции является то, что вся тяжесть различия полов падает на женщин, маркируя их как другой пол или структурное «иное», в то время как мужчины императивно маркируются как носители универсальности. Символическое разделение труда по половому признаку, которое помогает объяснить термин «гендер», представляет собой систему, основанную на фаллогоцентризме, составляющую внутреннюю логику патриархата. Другими словами, эта система не является ни необходимой с точки зрения исторической неизбежности, ни рациональной вследствие концептуальной необходимости. Она просто возникла как властные основания системы, в которой общество конструирует всех нас либо как мужчин, либо как женщин, используя при этом определенный набор символических, семиотических и материальных средств.


Рози Брайдотти
Различие полов как политический проект номадизма