После показов нашего
фильма уже неоднократно получаю вопрос, который одновременно сильно меня удивляет и заставляет много думать. Звучит он в разных интерпретациях примерно так: «Скажите, вот на афише написано, что это документальный фильм. А не могли бы вы рассказать, какие именно сцены документальные?». Или даже: «Слушай, ну классный фильм, всё здорово сделано, камера, сценарий, всё по делу. Офигенную историю придумали! Но ты скажи лучше как ты такого актёра нашёл?», — это чаще продюсеры из мира кино.
Буду честен — ещё на этапе монтажа я очень и очень хотел, чтобы фильм попал в этот зазор между документальностью и вымыслом. Вообще-то, у нас всё для этого было с самого старта.
Во-первых, настоящий живой человек, который полтора десятка лет становится Дедом Морозом. Я подчёркиваю, он не работает им (хотя и зарабатывает), не старается им быть (хотя и создаёт образ, примеряет его), нет — он буквально им становится и даёт себе внутреннюю легитимность жить и говорить от имени Деда Мороза.
Во-вторых, само время и конкретные личные обстоятельства конкретного Васи: необходимость расстаться с домом, семьёй и прежним миром, чтобы вывалиться туда-не-знаю-куда, где нужно жить жизнь какую-не-знаю-и-не-знаю-как-узнать.
В-третьих, растерянные и уязвимые взрослые и дети в тех семьях, куда мы приходили с поздравлениями. В большинстве случаев мы встречали людей, которые изо всех сил делают вид, что с ними всё хорошо, у них теперь новый быт, новые стены, новые заботы, да и вообще «это не самый плохой выход в нынешней ситуации». Но при этом язык тела, наспех расставленная мебель и не обжитые до состояния домашнего халата съёмные квартиры намекали на то, что мы, конечно, люди стойкие, но невероятно хрупкие.
Вообще, если подумать, эту двойственность видимого и настоящего задаёт сам Дед Мороз. Ведь он не столько персонаж, воплощённый в конкретное тело. Его можно помыслить как сеть, структуру из ингольдовских узлов, нитей и тропок. Он одновременно здесь и сейчас со мной, и в другом месте на другом конце планеты с кем-то ещё. С тысячами таких как я. И через него я как будто могу прикоснуться к опыту этих тысяч других, таких же как я. Про это в фильме есть крутая фраза Деда Мороза, произнесённая для случайно встреченной русскоговорящей семье на турецкой остановке стамбульского пригорода: «Дед Мороз — это вещь, которая приобретает ту форму, которая нужна в тот момент, который есть».
То есть в фильме буквально существуют Вася Сонькин и Дед Мороз. И это никакая ни игра. Это единственно возможный способ для Васи понять, что с ним происходит. А для меня (и зрителя) — получить настоящий, не выдуманный пример того, как крошится и перестраивается мир конкретного человека, как он вновь ищет возможность вернуть себе верх и низ, право и лево — но они бесконечно ускользают от него. И для конкретного Васи есть только одно существо, которое способно эти расползающиеся нити связать в узлы — это Дед Мороз.
Узлы таких же как я, но других, с которыми у нас теперь есть такое огромное общее нечто, но оно не произносимо до тех пор, пока не вырывается грёзами и мечтами, по которым мы так сильно тоскуем, которые нам так необходимы. В состоянии катастрофы именно мечты и грёзы становятся главными действующими лицами. И стоит их беречь, искать и — уважать грёзы других. Таких же как я.
Сегодня смотрим кино в
Амстердаме.
Завтра — в
Ереване.
В воскресенье —
Барселона и
Дубай.
