Вечером — снова ярмарка. «Собери мне волосы, а то я их все перемажу», — попросила Мария, держа в руках большое облако розовой сладкой ваты. Давид достал чёрную бархатную ленту из её сумочки и стал осторожно собирать волосы Марии в хвост.
— Ты слишком нежно это делаешь, у меня сейчас ноги подкосятся, — сказала, смеясь, Мария.
— А знаешь, как будет по-французски «сладкая вата»? — спросил Давид. — Barbe à papa — «папина борода»! А «картошка в мундире», кстати, знаешь, как? Pomme de terre en robe de champs — «земляные яблоки в платье полей»! Ну дают, скажи? А «полицейский на велосипеде»? Hirondelle — «ласточка», — не унимался Давид. А «палец ноги»? Radis — «редиска»… Мария улыбалась, отрывая по кусочку розовые волокна сладкой ваты и кладя их, тающие, на язык.

Мария была первой счастливой любовью Давида. Клара изменяла ему — он прощал, но в конце концов не вытерпел. Даная была согласна на секс только после свадьбы. Давид сделал предложение, но Даная заявила, что он с ней только ради секса. Беата уехала выступать с уличным театром. С Аглаей всё просто рассыпалось, едва начавшись. А потом появилась Мария, спокойно улыбаясь из тени ротонды на общем празднике, накручивая белокурый локон на указательный палец.

Время с Марией летело для Давида незаметно, и вот уже прошло полгода, как они были вместе. Десятки раз они ездили на озеро, ходили в кино, в цирк, на ярмарку, на праздники друзей. Сотни раз Давид засыпал, положив голову на колени Марии. Дважды он подрался у их любимого бара «Клубничный бунт» из-за сказанного кем-то в адрес Марии обидного слова.

Однажды, раздевая Марию, Давид быстро, одной рукой развязал ленты и расстегнул крючки на её корсете, второй рукой держа её за шею, как она любила. Он вдруг остановился и опустил руки. «М?» — Мария высоко подняла одну бровь — её обычный жест недоумения. «Нет-нет, всё в порядке», — очнулся Давид, отбросил в сторону корсет и стал ласкать её грудь. Когда она сидела на нём в его любимой позе обратной наездницы, он закрыл глаза и представил созвездия маленьких родинок на её спине. Давид открыл глаза — все родинки были точно на своих местах.

Неожиданно посреди июля как будто наступила осень. Стало пасмурно, и дворник сметал в кучи выжженные жарой жёлтые листья ивы. Давид вспомнил, как Мария сказала на днях: «Положи абрикосовые косточки сушиться на солнце». Никто и предположить не мог, что солнце в следующие несколько дней не покажется. Давид с трепещущим сердцем сбежал по крутой лестнице на улицу и, пройдя полчаса пешком, взлетел вверх по лестнице, ведущей в комнату Марии.
Мария вышивала на пяльцах очередной диковинный цветок, которыми была увешана вся стена в комнате Давида.
— Мария, ma chérie, свет мой, — начал Давид, сидя на подоконнике и глядя на Марию за работой, и из его левого глаза покатилась слеза. — Я с тобой слишком счастлив.
Мария высоко подняла одну бровь, а Давид заплакал навзрыд.
— Я впервые вижу, чтобы расставались из-за того, что кто-то слишком счастлив, Давид, — как обычно, предугадала его следующие слова Мария. — Но я благодарна тебе за то, что ты не устраивал драм, чтобы было не так скучно, а сразу решил признаться.
Мария распахнула входную дверь и жестом пригласила Давида выйти. В комнату ворвался холодный ветер, и алая юбка Марии затрепетала, как лепесток пиона.