Счастливая любовь Давида

Давид был влюблён. Знакомый парфюмер по его просьбе сделал для него духи с основной нотой её пота, и он носил их в раскалившемся за день вечернем городе. Из-под расстёгнутой почти до половины белой льняной рубашки виднелись густые тёмные волосы на его груди. Он выбрал самый буржуазный дом на улице с пустующим парковочным местом и сиганул через изгородь, чтобы нарвать во дворе переспевших красных пионов. Когда он срывал последний цветок, из дома вышел грузный лысеющий мужчина. Он остановился на лестнице и закурил, но, увидев ничего не подозревающего Давида, бегом направился к нему и со спины вмазал ему в челюсть. Лепестки пионов слой за слоем опадали у Давида в руках, пока он бежал через петляющие переулки, рассекая своим телом закатное марево.

— Ma chérie! — выдохнул он, входя в комнату без стука. — Эти цветы, как и меня, не пощадил город.
Мария мастурбировала, лёжа в постели под белым фатиновым балдахином, который смастерил для неё Давид. Он положил лепесток пиона на её клитор и стал медленно ласкать.
— Больно? — Мария, едва касаясь, провела по ссадине на его щеке. Эта ссадина добавляла его лицу уязвимой красоты — такой же эффект, какой производили голубые глаза, непонятно откуда взявшиеся на его грузинском лице с крупными острыми чертами и густыми чёрными бровями, почти срастающимися на переносице.
— Ерунда, ma chérie, — тихо сказал он и поцеловал её запястье.

Они вышли на душную улицу. Её длинная алая юбка трепетала на жарком ветру, как лепесток пиона, пока они стояли в очереди за сладкими орехами на праздничной ярмарке.

— Здорово живёшь, Карло, — улыбнулся Давид старому шарманщику и отсыпал ему горсть монет со сдачи. Мария сделала книксен, приподнимая полы своей алой юбки и обнажая загорелые ноги в таких же алых туфельках с бантами.
— Хороши ножки! — весело сказал Карло.
— Ну-ну! — всё ещё улыбаясь, прикрикнул на него Давид.

Он взял Марию за руку и потянул к карусели, а остановившись, вопросительно посмотрел на неё. Мария среди всех зверей выбрала высоких ярко-жёлтых жирафов в розовых пятнах и указала на них своим маленьким пальчиком. Они оседлали жирафов и поплыли по кругу. Медленный механический ход карусели давал разглядеть всё, что происходило вокруг. Повсюду развевались флаги всех стран и сияли разноцветные огни; кто-то лез на столб за петухом; по выжженной траве скакали клоуны на ходулях, а под куполом огромного натянутого шатра ступали осторожно, как по рисовой бумаге, канатоходцы; жонглёры перебрасывались огненными булавами, а на сцене гримасничали Арлекин, Пьеро и Коломбина. Мария угощала Давида карамельным миндалём из собственного рта.

Утром они, сбежав от городской жары, расположились на мшистых камнях под разлапыми соснами у горного озера. Давид открыл глаза и любовался Марией, которая лежала, нагая, подставив лицо лёгкому ветру. Он поцеловал её в висок. Мария тоже открыла глаза и приготовилась вставать, чтобы идти купаться. Вдруг Давида что-то кольнуло: она понимала его без слов. Они уже столько раз лежали здесь, на одном и том же месте, и этот его поцелуй, означавший призыв зайти вместе в воду, был уже таким привычным. «Нет, давай полежим ещё, — сказал он. — Мне нравится вот так на тебя смотреть». По лицу Марии на секунду проскользнуло то ли удивление, то ли подозрение, но она тут же невозмутимо легла обратно, закрыла глаза и положила свою руку на бедро Давида, совсем рядом с выступающей косточкой таза.