Третьего января я свалился температурой под сорок.

И два дня провалялся в совершенном отсутствии. У древних греков это называлось Катабасис, сошествие в Аид, у алхимиков – Нигредо, совершенная тьма, содержащая возможность наступления света. В непрестанной тряске, в бреду, я потерял возможность ухватиться за какие-либо приметы реальности. Так, человек, теряющий сознание, хватается за край стола или за кресло, как за последнюю руку, протянутую миром. После всё исчезает

Один мой коллега очень точно подметил, опыт посмертия – единственный опыт, который невозможно приобрести. Но потому невозможно, что он не имеет ничего общего с любым другим опытом, постигаемым инструментами, данными жизнью. Невозможно увидеть (хорошая метафора этого дана в мультфильме Katabasis the way through Mishicbattlaban, где посмертный путь проходится подслеповатым существом без очков), пощупать, услышать, можно только метафорически осмыслить (когда обретаемое на выходе солнце начинает оставлять на глазах пятна), подобно образам из кофейной гущи

Сперва это было агоническое чувство телесности, обострённое, и в голове звучали обрывки недавних воспоминаний, как будто тибетский монах многоголосо начитывал мне из Тхёдол Бардо, но содержательно всё это не имело значения, я не анализировал, а тело резонировало, как пустой сосуд с болью, в который кидались горстями камней пустословия. Что значат слова самой чуткой или самой пылкой любви в умирании?..

В общем, далее я был занесён в круговорот образности, но какой образности… Я переживал множество судеб, схожих, чувствовал, что плутовских (почему-то… словно я с помпой от кого-то раз за разом скрывался…), в духе Остапа Бендера, обрывочно, совсем фрагментарно. Стоило мне перевернуться в гриппозном ознобе, чтобы покруче завернуться в плед, как вместе со мной переворачивались, словно раскрывался веер лиц, эманации какого-то первообраза, из которого все мы произросли… Кочевал во времени и пространстве, с одной, подвязанной к поясу линией (это тоже, кстати, мотив из Тхёдол Бордо)

Я сказал уже про плутовское начало (хотя я совершенно не понимаю, причём тут я) – а ещё была Франция эпохи революций. Я видел республиканские флаги и пушечный дым… И больше я не помню ничего, возможного к описанию. Моё больное тело как бы не очень соотносилось с жизнью одной, моей, и сознание постоянно перелистывало многие варианты, подбирая дух к плоти.

У меня совсем нет мазохистских наклонностей, и я без доли наслаждения переживаю боль. Однако, мне нравится, что я могу с ней смириться, тем самым её укротить.

Я населил галлюцинацию, чувственно осознав, что до некоторых пор из неё не выйти, выкроив область авторства из неподконтрольной иллюзии – самостью. Ко мне приходили, как диккенсовские духи, женщины – понятно почему. Белая магнезия, коллективный образ анимы, мечты, насыщающей любой пустой поршневой ход. Галлюцинация, думаю я, другая оппозиция мечте

Их тёплая энергия клубилась во мне, наполняя чувствованием моё загробное путешествие, в котором, в противном случае, можно увязнуть (потому, вероятно, нам известны внелитературные Воскресения, когда нитка пульса внезапно даёт узелки – так почти уже покойник устремляется к земному смыслу). Но когда пришла Она (надо сказать, что и прежде как таковых человеческих сущностей не было, были вспышки света с намётками очертаний голоса, телесного тепла, узнаваемого жеста…), комнату покрыл лёд, как будто Она разлилась инеевой комнатой чуть меньше той, где меня крутило. Тогда я очнулся в неметафорическом холодном поту, как будто с меня стаяла белая комната в форме меня.

Сейчас солнышко моей жизни умывается (чувствую, что должен был всё это в каком-то виде зафиксировать – креплю его на лацкан и начинаю год в горку