…и только когда причудливый, но дышащий счастьем замок её начал тонуть, Ведьма поняла, что строила его на болоте. от обиды и боли она не могла подняться с мягкого влажного мха, и он врастал в неё, и она хотела срастись с ним и никогда не вставать, никогда ничего больше не строить, ничего не чувствовать.
но она чувствовала.
чувствовала боль в спине пониже лопатки, куда выпустил пулю тот, к кому она не боялась повернуться спиной. она ведь раны его врачевала и сон его берегла, она ведь огоньки ему зажигала и кошку его гладила, он ей больно не сделает, конечно, нет… но пуля была выпущена его рукой, прошла навылет, дыра зияла там же, где совсем недавно у него самого, и некому было залечить покрытую изнутри чёрной гарью рану.
…и теперь, когда ты говоришь ей такие правильные, такие приятные, такие нужные вещи, она слышит в твоих словах его слова. вспоминает, как боялась верить им тогда, но позволяла сердцу греться о них. а теперь сердце покрывается льдом, исходит ядом, и так и хочется говорить в ответ: ну да, ну да, я всё это уже слышала, я больше в эту сладкую ложь не поверю.
но нет никакой лжи: ты точно веришь в то, что говоришь, как верил он. и только время покажет, стоило ли верить — и стоило ли вообще об этом беспокоиться.
всё, что нужно Ведьме на самом деле, это лежать на мягком ковре мха и слушать, ощущать каждой клеточкой, как Лес прорастает в неё. как учит её не заглядывать вперёд, а быть здесь и сейчас. как делает её всё сильнее, не позволяя при этом сгореть дотла или обратиться в камень.
Лес остаётся живым, огромным и разным. Лес учит Ведьму тоже оставаться живой. Ведьма всё пытается бежать куда-то, падает, спотыкается, плачет, хочет перестать чувствовать, перестать быть, и сама не замечает, как с каждым болезненным вдохом становится всё живее и свободнее.
как через всю эту боль
наконец-то становится
самой собой.