У меня на почве интереса к переводам выросло знакомство с одним парнем, который этим делом занимается профессионально.

Про работу эту мы говорили так:

— Знаешь, Гер, у меня есть такая теория, что мало кто любит дело, которым занимается, в чистом виде. Всегда есть какая-то надстройка в виде красочного образа. Понимаешь, о чем я?

— Кажется, да. Типа вот я работал грузчиком в юности и, когда таскал кофры туда-сюда, почему-то представлял себя викингом, который загружает-разгружает дракар на пристани после рейда.

— Да-да, именно такое.

— Мне всегда казалось, что это защитная реакция мозга от дерьмовой работы. Разве нет?

— А разве есть какая-то не дерьмовая работа? — Он искренне удивился.

— Не знаю, — я пожал плечами.

— Я вот думаю, что нет. А это значит, что все и везде придумывают разные надстройки, чтобы не казалось, что жизнь смывается в унитаз в обмен на копейки. Я вот, когда перевожу, представляю, что я такой филолог-детектив, как из романов Дена Брауна. Представляю, что текст в оригинальном виде — это такой шифр, который нужно разгадать, переведя его. И чем глубже я вхожу в роль детектива (томно курю в полумраке над текстом, а за окном дождь, подсвеченный красными огнями проезжающих машин), тем лучше у меня получается.

— Интересно. Помню, как одно время писал сценарий для канала «Домашний», представляя себя пожилым евреем-композитором. Знаешь, есть такие крутые еврейские деды, которые умеют играть на всех инструментах, блестяще разбираются в классической музыке, практикуют полжизни каббалу, а зарабатывают при этом написанием текстов для поп-певиц и живут в особняках с бассейнами?

— И как такой подход? Помогло?

— Не, там плохо история с каналом «Домашний» закончилась. Может, их продюсеры и редакторы, оценивая мой текст, представляли себя какими-то офицерами гестапо или погромщиками-антисемитами, читающими донос. Короче, не сошлись наши образы.

— Понятно-понятно, — Он закурил, покрутился на месте, подумал и продолжил: — А знаешь, что больше всего мне работать мешает?

— Ну-ка?

— Бабы из прошлого. Они прям главный мой враг. Вот представь, сижу я, перевожу нон-фикшен про заводчика собак какой-то беспонтовый, представляю себе крутым детективом, и вроде всё ок, всё в балансе. А потом оп, и вдруг вспоминаю Вику, которую в двадцать лет позвал на свидание, и всё было очень круто и классно, мы в кино сходили, и в конце я ее не целую. А она ждет. А мне страшно. Я в ступоре. Вика разворачивается и уходит. И в этот момент я понимаю, что никакой я не детектив, а просто лох, который не смог девчонку красивую поцеловать. А она мне так нравилась. Если бы поцеловал тогда, мы бы встречаться начали, может, даже поженились, может быть, жизнь моя совершенно по-другому пошла. Может быть, работа другая была, и счастье было бы, и не надо было бы представлять себя детективом, — Видно, что от сказанных слов ему потяжелело.

— Сочувствую, братан, — я попытался его приободрить, а он махнул рукой.

— Да ерунда это всё. Вика, Маша, Оля, Лена… Главное — не вспоминать их, и тогда всё нормально будет переводиться. Все эти щемящие истории из жизни. Уж лучше быть крутым детективом-переводчиком, чем парнем, который не может девчонку поцеловать, которая ему нравится, правильно я говорю?

— Да, наверно.

На том и закончили разговор.
Не думаю, что хочу еще говорить с этим парнем про работу.