Есть тесная творческая сцепка: Снег. Коля Русский. Никитинский театр. Первый Колин спектакль "Снег любви", увиденный давно на роскошном фестивале независимых театров "Центр", поразил в самое сердце. Абсурдными психоделическими мирами, при этом офигенно-нежным отношением к зрителю, игрой масштабами, образами, музыкальной тональностью, вообще, сценическим языком. Его называли «ярким представителем молодого поколения режиссеров». Говорили про особенный стиль. Всё так, всё так... Воронежскому зрителю отчаянно повезло, он мог увидеть в Никитинском «К. Рассказы», «Цыганский барон или дождь из крови», в Камерном «Гоголь переоделся Пушкиным». Потом Коли не стало. Спектакли пожили свою жизнь и тоже начали таять, как снег. «Кафка. Письмо отцу», как черная жемчужина, редко, но идет в обязательном репертуаре Никитинского театра. Это привет другу, подарок себе и нам, любителям думающего театра.
В основе спектакля «Кафка. Письмо отцу», малоизвестные рассказы писателя и важный для понимания его личности документ «Письмо отцу». Это не хрестоматийный пересказ, и даже не погружение в слова. Режиссер, а вслед за ним артисты, складывают для нас какую-то свою систему координат, наполненную отсылками, метафорами, ощущениями от кафкианского текста. И здесь идет либо принятие такого высказывания, либо нет. Другое дело, что Коля Русский не дает нам скучать вообще. Он создает уникальный ассоциативный монтаж, маленькое произведение искусства – эстетически-красиво оформленное, стильное, музыкальное, игровое.
Несколько этюдный метод постановки, не мешает, а скорее помогает переключиться от одного рассказа к другому. Для большего понимания действа (а это без определенного бэкграунда сделать непросто) название каждого рассказ появляется на экране. Видео – часть визуальной формы спектакля, какие-то пейзажи, двигающиеся картинки, словно расширяют границы белого мира стен и черного пола. А как прекрасны на нем детали одежды героев – красное платье, белое манто, розовые носочки, жёлтый свитерок, черный костюм, ролики и работающие не только на визуал, но и на чувства, элементы – нереальное надувное кресло-коробка в виде ракушки, железные вёдра, стопки бумаги, гриль для мяса, удочка, спускающаяся с потолка и подцепляющая человека, вместо рыбы, кровавые салфетки, как символ болезненных слов. Причем, конфликт между ними замечаешь, если его сознательно ищешь, разгадываешь, как кроссворд: а зачем она с мороженым, а почему он привязан на ремешке, как собака, а зачем эта рыба, почему он в «белом венчике из роз» и с сумкой курьера ? Когда просто смотришь (очень сложно, если ты пишешь о театре) воспринимаешь все гармонично, так и должно быть – надо просто смотреть и получать/не получать какой-то духовный опыт, а можно просто подурачиться. Коля дает актерам такую счастливую возможность. Вообще, режиссёрский месседж и артисты Никитинского идеально совпали. Мало кто справится с такой задачей: соединить в одном пространстве сцены филологически непростой текст (попробуйте одновременно втроём громко почитать/пропеть что-то о смысле жизни и бытия), сценическое движение, на первый взгляд странноватое, но необходимое для создания образа (попробуйте передвигаться по сцене на роликах или высоченных каблуках, сохраняя в абсурдности здравомыслие), театр переживаний (попробуйте при большом скоплении людей в полнейшей тишине жарить на гриле куски мяса, а потом жевать его пять минут, Илья Крылов! ). И все эти коды, метафоры, как тридэшная картинка становятся объёмными именно в твоем субъективном мире (здесь много отсылок к известным библейским, светским сюжетам) и делайте потом с ними, что хотите) Сумасшествие, боль, трагедия персонажей потому так и поражают нас, зрителей, что их сделали слишком концентрированной, едкой цедрой, порой невыносимой для наших уставших душ. Сложный ассоциативный ряд у каждого свой, так что обойдусь без спойлеров и навязывания мнения. Сходите и постройте свой собственный, так будет честнее. Продолжение в комментариях.