Язык есть наш адаптивный орган, что позволяет нам пребывать в мире без вопросов о том, чем является сам этот мир. Бибихин, к слову, дал очень интересный ответ на этот вопрос: мир есть то, не что воспринимается, а чем. Нельзя указать на вещь, сказав: это вещь. Это будет фактом языка, фактом сознания, но никак не фактом. Проблема в том, что вещь не континуальна, то есть вещи нельзя оставаться вещью, поскольку в себе вещь не имеет достаточной силы, чтобы сообщать себе своё собственное бытие, потому вещь не конкретна и потому она – только категория, но не стоит тут же списывать проблему вещности в области метафизики, поскольку сама метафизика является проектом по восстановлению вещи. В кино, пока мы смотрим на вещь, пока мы в ней заинтересованы просто как в объекте (это самый что ни на есть наивный детский интерес), мы приостанавливаем движение языка, достигая его пределов, в то время как сам язык для своих собственных субъектов разрабатывает вариант собственной бесконечности. Если мир тождественен языку, описывающему данный мир, то мир заведомо вечен, он имеет историю и вместе с историей есть определённое метаописание данной истории. Вещь, в свою очередь, заставляет язык замолчать; тогда мы сталкиваемся с миром как с чем-то, требующим не спекулятивных изысканий, а взаимодействий с нашим телом, то есть тело превращается в своего рода письмо, в котором выводится вся непознаваемость мира, но непознаваемость здесь не является именно невозможностью сказать, что есть мир, скорее мир оживает в нас как структурирование всех наших органов в один уникальный организм. Таким образом, сквозь вещь, данную в себе, мы эксплицируем самих себя.