РЕКВИЕМ НА РЕПИТЕ
Конец выходит на самом деле не таким уж неистовым. Еще совсем недавно казалось, что
ЦТИ «Фабрика» осталось всего пара месяцев. Теперь же, сидя под лестницей в зале «Большая резиденция», я слышу, что ликвидацию отложили до конца осени. А может и до зимы. А там уж… — уничтожение с ленцой.
В «Большой резиденции» мы оказались благодаря выставке
«Сон во время пробуждения» — второй части прощальной фабричной эпопеи, срежессированной арт-критиком Михаилом Сидлиным. Первая часть открылась на излете января. В этом многосерийном оммаже всей истории «Фабрики» участие принимали завсегдатаи этой бравурной институции, такие как Алексей Веселовский, а также художники, чья эстетика корреспондирует с гением места, например, Дмитрий Каравага и его истекающие мазутом стимпанковые организмы. Не обошлось и без извечных завываний на тему «Умирает русская деревня» — путешествия Ольги Бабиной в родной пермский край стал апофеозом набивших оскомину плачей по провинции. Зато пластически убедительной оказалась инсталляция Елены Шаргановой, воссоздавшей в призрачных тюлях мороки забытого всеми ДК на руинированном чердаке «Фабрики».
Хонтологическая тема первой вариации выставки стала лейтмотивом сиквела. Так, «Сон во время пробуждения» обращается к эстетике «темного романтизма». Модная тема: в минувшем выставочном сезоне прогремела
«Темная оттепель», а зловещие технофеодолистские ноты «темного просвещения» изводят трампистскую Америку. В кураторском тексте Сидлин выводит ключевые мотивы, интересующие его в волюнтаристски понятом современном романтизме: атмосфера тайны, внутреннее состояние тревоги и смятения. На этих аффектах играют художники: от дымных бестиариев графика Нестора Поварнина до кинокефалов Пушечкиной, от unheimlich-вязания Надежды Петровой до окаменевших птиц Анны Куняевой.
И все-таки главным произведением искусства тут — и это безусловно заслуга — становится сам маршрут, топография выставки. Экспозиция разбросана по кулуарам и задворкам Фабрики так, что не завсегдатай попросту рискует сгинуть где-то посредь этажей. Или, запыхавшись после очередного лестничного пролета, махнуть рукой и послать все к черту. Это своеволие, отсутствие услужливого институционального пиетета по отношению к зрителю точно совпадает с атмосферой самой «Фабрики». Куратор хотел показать состояние бредовой дремоты, когда не знаешь, проснулся ты или еще находишься на каком-то уровне сна: блуждание по коридорам, лестницам, задворкам без гаранта на успех идеально наделяет зрителя этим аффектом. Сидлин срежиссировал… нет, не спектакль, но гигантский абсурдистский квест, в котором не выдается ни внятных заданий, ни поощрений — только сам процесс блуждания. Тут-то и к месту порой наивные страшилки и псевдо-средневековые крипипасты «темных романтиков».
И все же мне, как любителю и исследователю романтизма, прям-таки хочется вопрошать: а где же романтическая ирония? Одно из важнейших свойств романтизма, ей он славится, не только мрачными прениями души! А вот он, прямо в «Большой резиденции», осенивший весь прощальный цикл Валерий Чтак. Его гигантская работа «Есть вещи, которые невозможно объяснить» — эссенция иронической меланхолии. Важнейшие чтаковские образы настойчиво оккупирует черный человек в цилиндре (да-да, как у Есенина). Мортальность у Чтака обычно не безнадежная: его скелеты скорее напоминают о мексиканской феерии праздника мертвых, чем об ужасах разложения. Но Черный безликий напрягает, вводит в состояние тревожного ожидания. Гигантская дрель кажется сверлит дыру в голове — так может ощущаться бессонница, которая внезапно переходит в горячечный сон.
И вот длится агония «Фабрики».
Мы сидим с критиком Сидлиным под лестницей в «Большой резиденции» и вспоминаем все разрушительные долгострои арт-мира. «Ну, Новую Третьяковку же не снесли…», «Ага, хотели же Фостеровский проект вместо ЦДХ…», «Может и с Фабрикой прокатит», «Да вряд ли… хотя, есть же вещи, которые невозможно объяснить».
Юлия Тихомирова (@notesonemptiness) для рубрики #критика📷: Валерий Чтак, «Есть вещи, которые невозможно объяснить», фото из архива Юли Тихомировой.
СИ 
