(Не)критично

Знаменитое черное «платье мести» принцессы Дианы работы Кристины Стамболиан перед декабрьскими торгами Sotheby’s отправляется в предпродажное турне – Лондон, Гонконг, Женева и, наконец, Нью-Йорк, где 9 декабря оно и будет продано с молотка (с предварительной оценкой 150-300 тысяч долларов). Рынок коллекционной моды переживает звездный момент и на глазах превращается в полноценный аукционный сегмент со своими рекордами, институциональными покупателями и легендами провенанса.

29 июня 1994 года Диана надела это платье на благотворительный ужин Vanity Fair в галерее Серпентайн. В тот же вечер на канале ITV вышел документальный фильм Charles: The Private Man, the Public Role, в котором принц Чарльз публично признал неверность. На следующий день первые полосы газет поделили две новости: признание Чарльза и фотографии Дианы. Но именно платье перетянуло на себя главное внимание: вместо ожидаемой «жертвы» публика увидела женщину, взявшую реванш через силуэт. Название «платье мести» придумала не Диана и не Стамболиан – его подарила пресса, и оно очень быстро прижилось.

Само платье прежде казалось Диане слишком смелым для придворного протокола. На тот вечер она сначала планировала Valentino, но накануне информация о выборе просочилась в прессу – и Диана в последний момент сменила решение, выбрав черный шелк с открытыми плечами.

Как вещь попала на аукцион? В 1997 году принцесса сама продала часть гардероба на благотворительных торгах Christie’s, платье купила шотландская семья Маккензи, и почти три десятилетия оно жило спокойной частной жизнью, прежде чем вновь выйти на рынок с эстимейтом 150-300 тысяч долларов.

Пока Sotheby’s готовит платье к встрече с миром, американская платформа Fair Warning показала, что винтажная мода уже вошла в высшую лигу: дебютный тематический аукцион принес $3,93 млн при полной продаже всех лотов (white-glove sale). Кастомный комплект Alexander McQueen из последней коллекции Plato’s Atlantis, происходящий из архива Наоми Кэмпбелл, ушел за $1,586 млн, а платье Mondrian от Yves Saint Laurent – за 750 тысяч долларов. Похоже, коллекционеры окончательно признали: ткань и крой только повод, а настоящая ценность – в культурной сцене, которую вещь сумела на себе удержать.

👁 (Не)критично | Искусство и культура

тг | вк | дзен | макс

Снова новости про подделки Уорхола. Это неудивительно и даже показательно, учитывая уязвимость рынка тиражного искусства.

Недавно всплыл новый иск: семья коллекционеров из Флориды утверждает, что купила у галереи в Майами свыше 200 работ, приписываемых Уорхолу, на сумму более $6,7 млн. По версии истцов, это подделки. Создавать их могли в Перу, там же снабжать фальшивыми штампами и документами, а затем ввозить в США уже с сертификатами и, по данным иска, письмами от «представителей фонда», чей электронный адрес отличался от настоящего одной неприметной буквой в домене.

Сколько всего таких «Уорхолов» гуляет по миру – вопрос без точного ответа: одни подделки без лишнего шума меняют владельцев, другие десятилетиями украшают частные гостиные, и все искренне считают их подлинными.

Почему именно Уорхол так уязвим? Потому что тираж вплетен в суть его метода: шелкография, фабрика образов, легитимные повторы одного мотива. Номер на листе обычное дело, подпись может отсутствовать даже у самого настоящего оттиска. Подделать Уорхола легко не потому, что стиль прост, а потому, что подлинность годами держалась преимущественно на документах, – и вот документы решили подделать тоже.

Совет по аутентификации фонд Уорхола закрыл в 2012 году. И не просто так: после иска коллекционера, чью работу отказались признать подлинной, юридические счета превысили $7 млн. Президент фонда Джоэл Вакс справедливо решил, что деньги должны расходоваться на поддержку наследия, а не на адвокатов. Так рынок остался без формального арбитра.

Впрочем, Уорхол и сам стирал границу подлинности; в том числе нередко просил ассистентов подписывать его работы. Вопрос, где кончается искусство и начинается подделка, он видимо оставил нам в наследство.

Фото: слева – одна из поддельных работ, приобретенных семьей Перлман в галерее Майами. Справа – «Королева Елизавета II», 1985 г. Подлинная работа Энди Уорхола (из серии «Правящие королевы» / Reigning Queens)

👁 (Не)критично | Искусство и культура

тг | вк | дзен | макс

Третьяковская галерея снова проверяет «Троицу» Рублёва. Слово «плановая проверка» в применении к этой иконе давно звучит двояко для музейного сообщества: вроде бы должно успокаивать, но все равно волнительно.

На этот раз «Троицу» вынули из иконостаса Троицкого собора Лавры и перенесли в реставрационные мастерские на территории обители. Проверка связана с возможной неисправностью климатической витрины, в которой хранится икона. В иконостасе тем временем выставлен список (копия); он стоит там с конца августа. Официальных подробностей о результатах осмотра пока не публиковалось (а неофициально – см. второе фото поста).

Известно, что летом 2025 года, во время первой сверки состояния после передачи иконы Церкви, специалисты уже фиксировали «некоторые изменения в состоянии сохранности». А ранее, в 2022 году, после трехдневного пребывания иконы в Лавре по случаю 600-летия обретения мощей Сергия Радонежского, реставрационный совет Третьяковки зафиксировал 61 «существенное изменение».

«Троица» написана предположительно между 1422 и 1427 годами – для Троицкого собора, вероятно, по заказу Никона Радонежского, ученика и преемника Сергия. Формально это ветхозаветный сюжет о гостеприимстве Авраама: три ангела, трапеза, дуб. Но Рублёв убрал из композиции почти все, что могло бы отвлечь: ни Авраама, ни Сарры, ни бытовой суеты. Остались три фигуры, вписанные в почти замкнутый круг.

Веками икону «заковывали» в драгоценные оклады: сначала золотой, подаренный Иваном Грозным в 1575 году, затем новый золотой оклад Бориса Годунова 1600 года с драгоценными камнями (старый оклад переложили на специально написанную копию), а в 1754 – серебряная золоченая риза, оставлявшая на виду лишь лики, кисти рук и ступни ангелов. Только в 1904-1905 годах реставратор Василий Гурьянов принялся снимать поздние слои и обнаружил под ними такую легкую и воздушную живопись, что она немедленно стала одним из символов русской культуры.

С 1929 года икона хранилась в Третьяковской галерее. В 2023 году был подписан договор о передаче иконы в безвозмездное пользование Троице-Сергиевой лавре на 49 лет с возможностью продления; летом 2024 образ вернулся на историческое место – в Троицкий собор.

Хрупкость памятника объясняется самой природой материала: «Троица» написана на трех сосновых досках, скрепленных вместе. Древесине уже 500+ лет, но она остается «живой» и продолжает менять геометрию, тогда как левкас и красочный слой не могут подстраиваться под эти движения. Из‑за этого на поверхности появляются трещины. На одной из сентябрьских фотографий была заметна крупная трещина между досками; по оценкам специалистов, субстанция в трещине – это реставрационный клей, выдавленный из‑за набухания древесины.

Ситуация не уникальна: похожий прецедент был с Боголюбской иконой Божией Матери XII века. Она тоже хранилась в храме в климатической капсуле – и тоже пришла в аварийное состояние: к 2009 году на ней появились плесень и более 60 аварийных участков. Последний этап реставрации занял шесть лет (2010-2016), затем два года шел мониторинг, и еще несколько лет икона хранилась в фондах, пока для нее разрабатывали специальную витрину. Публике икону вновь представили только в 2024 году – во Владимире, в затемненном зале с климат-контролем и доступом сеансами.

Боголюбскую спасли. Чем закончится нынешняя история, не знает пока никто, но у «Троицы» за плечами Иван Грозный, эвакуация в Новосибирск и несколько переездов – так что шансы пережить очередную витрину у нее, надеюсь, неплохие.

👁 (Не)критично | Искусство и культура

тг | вк | дзен | макс

Гуашь Альбера Удерзо для обложки «Астерикса в Британии» (иногда «Астерикс у бриттов») ушла с молотка за €1,2 млн – это около 117,4 млн рублей. С учетом комиссии аукционного дома (которую платит покупатель сверх «цены молотка»), сумма вырастает до €1,474 млн, то есть примерно до 144,3 млн рублей. Для лота с эстимейтом в €150-200 тыс. итог назвать просто «превышением предварительной оценки» язык не поворачивается.

Для нас это значит, что рынок оригинальной книжной и комиксной графики все увереннее выходит из категории «причуды для поклонников-коллекционеров» и обустраивается в полнокровном арт-рынке – с эстимейтами, провенансом и азартом на пределе разумного.

Важно! Продан не сам тиражный комикс, а первоисточник: гуашь на картоне 34×47 см, созданная художником для обложки комикса 1966 года.

👁 (Не)критично | Искусство и культура

тг | вк | дзен | макс

Вчера читала японские аукционные сайты – привычка выходного дня, в оправдание которой я обычно говорю «мониторинг рынка». Но еще и просто любопытно.

12 сентября Синва Аукцион (Shinwa Auction) в Токио закрыл продажи современного и новейшего искусства на ¥223,46 млн (это примерно 121,8 млн рублей по текущему курсу) – продано 87,5% лотов. Это не мировой рекорд, но именно такие торги лучше показывают температуру рынка, чем вечерние сессии Sotheby's и Christie's (давно привыкшие быть новостью еще до начала торгов).

Главным героем стал Марк Шагал, чья картина 1980 года ушла за ¥40,25 млн (около 21,9 млн рублей) при оценке ¥15–25 млн. Перед нами домашняя сцена – натюрморт, выстроенный по принципу тихого изобилия. Хорошая вещь.

Акварель Кандинского 1931 года ушла за ¥9,2 млн (около 5 млн рублей) при эстимейте ¥4-6 млн – превышение почти в полтора раза, тоже результат более чем убедительный. 1931 год это момент, когда художник уже покинул строгую геометрию Баухауса, но еще не окончательно раскрепостился в парижских биоморфных фантазиях: акварель как раз ловит его на этом перепутье.

На ауционе также продавалась японская печатная графика – гравюры Хиросигэ и Кавасэ Хасуи. Все ушло выше предварительных оценок.

И, конечно, нельзя замолчать тот факт, что часть лотов современного японского художника Такаси Мураками осталась без покупателя. Прекрасное напоминание: узнаваемость «бренда» художника вовсе не гарантия, что на торгах все будет продано.

👁 (Не)критично | Искусство и культура

тг | вк | дзен | макс

За модой я слежу всегда с интересом, хотя экспертизу в ней неустанно прокачиваю – в том числе благодаря коллеге и подруге Розмари Турман.

Шесть лет подряд она делится знаниями и готовит выжимку из подиумных показов. Розмари куратор программы в Британской высшей школе дизайна и основательница школы How Fashion Works, так что умеет объяснить не только «что носить», но и почему индустрия вдруг решила, что надо носить именно это.

И этой осенью пройдут традиционные онлайн-эфиры «по горячим следам» показов: два раза по два часа, где разбирают ключевые коллекции сезона и закономерности в силуэтах, материалах, цветах и приемах, а еще более крупные сдвиги, которые определят следующий год. Никакого сухого списка трендов – Розмари покажет саму логику анализа, ход мысли, а это, как известно, ценится куда выше готового вывода.

В течение месяца можно будет пересмотреть материал в записи, это полезно и как повтор пройденного, и если не получится попасть на Zoom-встречи.

Регистрация по ссылке

👁 (Не)критично | Искусство и культура

#друзья_не_критично

Часто нам достаются истории про художников и их возлюбленных в духе высокой драмы: страсть, разрыв, ранняя смерть, посмертная слава. История Валентина Серова и его жены Ольги удивительна именно тем, что в ней ничего этого нет. Разве что немного ревности.

Познакомились они в петербургской квартире Симоновичей (родственников Серова), где по субботам собирались студенты Академии художеств. Наблюдательная современница позже отметит: пары сложились будто сами собой – Лёля Трубникова и Валентин Серов, Надежда Симонович и Владимир фон Дервиз.

Признание случилось, когда обоим было 19 лет. Свадьбу, однако, не сыграли сразу: у жениха попросту не было ни постоянного дохода, ни ясных планов на будущее.

Ольга уехала в Одессу учительствовать и неплохо обжилась там. Серов писал письма и явно нервничал, не найдется ли ей там партия получше.

Скромная свадьба, наконец, состоялась 29 января 1889 года: жених приехал на извозчике в пальто и шапке, а «праздничным застольем» стало чаепитие в его меблированных комнатах.

Дальше – 22 года брака, шестеро детей и около ста писем, которые Серов писал жене, называя ее «Лёлюшка» и «девочка моя». Ее ответные письма почти не сохранились.

Стоит признать, что фундаментом семейной идиллии была именно Ольга Федоровна. Серов много и подолгу отсутствовал – заказы, поездки, работа над росписями и портретами, – и, по воспоминаниям старшей дочери, «воспитание главным образом ложилось на маму». Шесть детей, их болезни, учеба, музыка… Всем этим занималась она, причем, по семейным описаниям, справлялась «просто, и легко, и вместе с тем энергично».

👁 (Не)критично | Искусство и культура

тг | вк | дзен | макс