[ 𝔄𝔩𝔦𝔳𝔢 𝔫𝔬𝔴 ]

#мор

пост в кладовку был для одного ос'а.

👨‍🏭👼👔🐦🐼🐆🌾

У вод речных человек ходит один единственный. Над ним — луна во всей красе, белая-белая, под ним — травы степные, тонущие под сапогами.

Ему кажется все происходящее глупостью: из раза в раз он возвращается сюда в собственных снах, пока на деле лежит на койке деревянной и мучается от озноба.

Впервые, глядя в воду, он решает уйти от всего: освободиться хотя бы в собственных бреднях от оков, обвивающих его ноги и руки, и сбежать. С позором для себя, с жестокостью для других, с глупостью для Властей. Он осознает, что находится во сне, ведь в жизни так тихо и спокойно попросту не бывает, а потому расшнуровывет сапоги из кожи старой и садится на берег, чтобы ноги опустить в холодную воду.

Подобный контраст всегда отрезвляет разум, даже если он спит под несколькими ампулами морфина, однако луна отчего-то над ним совершенно не двигается, а звезды, которыми усыпано черное небо, лишь любуются собой в водной глади.

Ноги, привыкшие к холоду, медленно сводит. Сведение это не присуще тому, на поле боя, и уж тем более не соответствует лечению в лазаретах. Оно приятное, от холодной воды тело ощущать начинает кости собственные и словно на воду, как на клей, прикрепляет к пяткам жалкую, измученную душонку.

Сон этот молчалив. И тем он прекрасен. Путник голову поворачивает в сторону, оглядывается по привычке, и наконец на траву падает, проваливаясь в ее тихий шелест и запах, как в теплое одеяло.

Он знает: обычная степь не принимает его, но здесь и сейчас так спокойно, что из сна вовсе не хочется уходить. Его тело в реальности сгорает от температуры, носятся солдаты вокруг, творится переполох в городе, а он. . .а что он? Как человек безвольный, выкроить желает еще хоть один час на то, чтобы остаться в этом тихом уголке собственного разума.

Пальцы сжимают несколько белых цветков. Те гибнут в грубых, слишком суровых руках. Ладонь скользит вверх, ощупывает, впервые ощущает, кожей хоть что-то, кроме запятнаных кровью бумаг или холода револьвера. Трава мягкая, почти пушистая — конечно, он прекрасно осознает, что выдумал и это, чтобы облегчить себе завтрашний день, но все равно не может оторваться от подаренного собственной головой же блаженства.

Легко.
На душе словно перья лежат, согревают ее. Он прикрывает глаза и дает тьме себя унести. . .почти.

Пальцы нащупывают крепкую сеть: рыбацкая, длинная-длинная. Он резко встает. Ноги ноют под весом тела. Он оглядывается: ни души вокруг, лишь шум реки за спиной.

Думает.
Кажется, непозволительно долго думает для человека своего чина, и все же хватается за сеть под пристальными взглядами звезд.

Отец его занимался охотой, никак не рыбалкой, потому он не надеется на большой улов. К тому же грабить эту реку, пусть даже во сне, кажется ему варварством: война так и не сумела забрать у него ту человечность, которая отвечала за сочувствие и понимание других.

Сети летят в воду. Тонут в ней, растворяясь во тьме. Река оказывается глубже, чем предполагал он, и в какой-то степени он радуется собственной судьбе: что не вступил в нее, не потонул здесь, и не погиб в очередной раз в своей голове.

В жизни вокруг все также носятся солдаты. Шныряют по аптекам, требуют лекарств. А он только руки сжимает, перебирая мысленно сеть.

Она отправляется в реку почти вся. Края он фиксирует небольшими найденными поодаль камнями. Сооружение поистине сомнительное, но. . .это его сон, ведь так? Значит, сработать должно, вопреки здравому смыслу и капле логики.

Он падает на траву обратно. Заводит руки за голову, словно звездам этим, глаз с него не сводящим, хвастается, что умеет вот так вылавливать рыбу.

Верит ли он в то, что выловит хоть кого-то?
Едва ли.

Река безлюдна, здесь нет ни души, но. . .сети дергаются.

Он думает, что ему кажется, на локти почти лениво опирается.

Они дергаются снова.

Еще.

ᅠᅠЕще.

Еще.

Он закатывает гимнастерку по локоть. Тянет сети, царапая собственные ладони в кровь.

Даже во сне суждено ему страдать и себя класть в обмен на получение желаемого: кровь сочится из ладоней бордовыми ручьями. Льется, словно в человеке ее литров десять, и марает черные речные воды.

Обращает ли внимание на это он? Отнюдь нет.

Тянет дальше, скрипя зубами, хватается крепче, хмурясь до привычной морщины между бровями.

И вот, из сети показываются бледные ножки.

Покойник?
Покойников не должно быть хотя бы во сне.
Нет-нет-нет.

На мгновение его паника охватывает. Жгучая, как перец, и глубоко в горле саднящая. Он пытается сглотнуть ее. Пытается хоть куда-то деть, пока кровь застывает коркой тонкой на руках.

Тянет снова.
С одним большим вдохом и тяжелым выдохом.

В сети оказывается девчушка. Худощавая такая, бледная и холодная. Он почти касается ее губ собственной разгоряченной рукой, после — тянется к шее.

Пульса нет.

Новый вздох дается слишком рвано, он голову роняет в израненные ладони.

Девчушка же глаза открывает, спасителя видит пред собой, и он это не сразу замечает: только глазами голубыми ловит ее любопытный взгляд.

ᅠᅠ— Живая! О, Господь, живая! — Вскрикивает он хрипло, словно на самом деле верит в воскрешение души. А после — за плечи ее хватает, не сдерживается, радуясь, что хотя бы здесь его не преследуют мертвые.

Девчушка глядит на его испуганно, и он, тут же свою ошибку осознав, выпускает ее. Гимнастерку снизу рвет, чтобы в реке смочить и вытереть кровь.

ᅠᅠ— Что же ты, маленькая, потерялась, то? Кто ж тебя туда бросил? — Бормочет, а у самого руки ноют. Вот только девчушке он улыбаться старается, аккуратно отмывая плечи ее от собственной крови, и все смотрит на нее, как на что-то несбыточное.

Она молчит.

Он тянет с себя гимнастерку. Укрыть ее, маленькую, чтобы не мерзла, и очень-очень сожалеет, что во сне его нет ни воды питьевой, ни еды.

Вздыхает тяжело.

ᅠᅠ— Ты береги себя, маленькая. В речку-то не прыгай! — Наказывает, будто бы отцом ей является, и обнимает напоследок крепко-крепко, чтобы поняла она, что жизнь ее ценна.

А у самого тело все горит там, на койке. И медик один заносит иглу с препаратом.

Отчего-то он знает, что более ему лежать не дадут. Знает, что девчушку эту одну здесь оставит, и понимает, что она наверное совсем ненастоящая? Но сердце болит. Жутко болит. Словно он собственного ребенка теряет, потому из рук не выпускает до последнего.

Сон заканчивается его горячими слезами на щеках и взмокшей в руках простыней.

“Я спас ее” — думает он, но никому об этом никогда не расскажет, даже близким самым.

#мор #моросентябрь

🔤🔤🔤🔤🔤🔤

модерн!ау
по мотивам обсуждений в парке и вдохновения, полученного от одного человека

Виктор — человек, почти для остальных исчезнувший. Власть вся у дочери, компания была передана ей несколько лет назад, а он. . .а что он? Дни коротает среди одиноких стен с редкими звонками раз в неделю и внезапным появлением человека, который больше не носит формы, но при этом сохраняет повадки (именно повадки) верного военного.

Если жизнь сыпется на осколки, не раз приходится поранить руку, прежде чем ее собрать обратно. Вот только Виктор Каин более пальцами собственными стекол не касается: нечто омерзительно пугающее сидит в его душе от каждого теплого, бесследно исчезнувшего из реальной жизни, воспоминания.

Александр закрывает ладонью его глаза по просьбе. Позволяет Виктору, исхудавшему и донельзя уставшему, несмотря на отсутствие работы, опереться.

Пальцы крепко сжимают трость. Тяжелый вздох тонет в запахе сандала, которым пронизана гостиная дачи Блока. Виктор по привычке сутулится: кажется, даже с передачей компании, в нем все еще осталась манера заботиться обо всех. Даже если они считают, что в заботе его не нуждаются.

Он прикусывает губу. Потом щеку изнутри. Впивается ногтями короткими в ладони, вздрагивая от того, как трость выпадает из них и с грохотом валится на пол. Он чувствует себя до невыносимого маленьким и беспомощным для этого мира. Глупость, не так ли? Мозг рвется в отрицание, прикрывается делами, но в итоге сердце все равно сжимается при мысли, что это может хоть на одну десятую процента оказаться правдой.

Он проваливается в рассуждения о вероятности, как в зыбкое болото.
Почти бежит.

От Блока ли?
А, может, от себя самого?

ᅠᅠ. . .

Сбежать не удается.

Рука Александра накрывает его кисти мягко, почти нежно, словно старается отзеркалить обыденную заботу:

ᅠᅠ— Оставьте это, Виктор. Вы у меня в гостях, и если Вас будет мучить собственная голова, мне покажется, что я совершенно не умею устраивать праздничные ужины, — он шепчет эти слова Каину на ухо. Тот же чувствует, как в руках бьется новый кусок витража под названием “жизнь”.

Он не желал разочаровывать Блока. Нет-нет, это не что-то о том, чтобы не задевать чужие чувства, а скорее о его собственной, странной хотелки: более не причинять никому неудобств.

Ведь чего он, человечишка, стоит? Без компании, без семьи?

Перед глазами мелькают холодные стены собственного дома. Виктор зубами сильнее впивается в щеку, а после из желудка выдавливает хриплое “извините”. Он не видит, как хмурится Блок, и не замечает вовсе, что осколки, с ним склеенные, небрежно ломает сам.

Впрочем, Александр — человек практичный. Даже если что-то будет сломано сотню раз, это всегда можно собрать заново.

Пальцы сжимают израненные ладони.

ᅠᅠ— Не ругайте себя, Виктор. Позвольте мне оставить все Ваши проблемы за порогом.

Разворот, совсем легкий, чтобы Виктор не потерял того изящества и высоко поднятой головы, которую бережет даже сейчас.

После? Нет, не романтика, которая распустит швы на сердце чужом.

ᅠᅠУважение.

Мягкий пиджак на плечи, объятия теплые, дозволение расслабиться. Единственное, что Виктор не может дать себе сам.

Александр чувствует, как он вздрагивает в руках. Слышит дыхание его хриплое, исцарапанное битым стеклом картин, и плавно прижимает ладонь к лопаткам.

ᅠᅠ— Вашей вины в этом нет. Уверен, Вы были отличным директором и отцом, — его слова сотканы из искренности. Быть может, они лишены лоска, которым сквозит мир директоров и инвесторов, но зато идут от всего сердца.

удивительно, что фикса на блокминских сохраняется уже который год.
они все еще до невыносимого нравятся мне, даже если пытаются передушнить друг друга.

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤🔤

🔤🔤🔤🔤🔤
🔤🔤🔤🔤🔤

Ладони почти лениво проскальзывают к запястьям. Оттуда — под манжеты рубашки, к нарисованному сплетению вен и артерий на внутренней стороне. Даже сейчас, из-за спокойствия одного, все происходящее кажется обыденным. Тонко выточенным механизмом с определенной очередностью ходов.

🔤телеграф

автор прекрасного арта 🖤

#моросентябрь

ДЕНЬ 18 — ХИМЕРЫ

Война — все равно что молот огромный, превращающий разнородную людскую массу в нечто единое, неподвластное ни одной фантазии.

🤩🤩🤩

https://telegra.ph/Himery-General-Blok-i-Kapitan-Longin-09-18

🤩🤩🤩

cr: @shutnyragogish

коллабное!!

держу в курсе, я работаю. понемногу, иногда тяжко, все еще собираюсь с силами и переделываю заказы, чтоб все было точно окей, скриплю зубами и опять работаю

жив, орел. помимо работы не жив, не орел ваще ни капли 😇

p.s. скрин для вайба, на самом деле там играют пугачева и меладзе поочередно

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ ◡ ᛖᛟᚹᛟᛈᛊᚺᛠᚱƃᚹь ◡

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠДень 14: Кража

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠКуда исчезла Ева Ян?...

ᅠᅠᅠ ᅠ⠀━─━─━━─━「₪」━━─━─━─━

ᅠᅠКоллаборация с прекрасной Мареной 🌾✨

ᅠᅠᅠᅠ 『 #моросентябрь ; #морутопия』

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤🔤

за мат (не)извиняюсь.

Пуля свистит мимо уха. Высоко, под потолком почти, разлетается алый витраж.

У Блока перед глазами — рыжий демон, смыкающий ледяные, костлявые пальцы на крепкой шее. Он скалится, шипит что-то едко о вышедшем времени и о том, что генералу, слишком правильному для мира этого, суждено сгинуть здесь.

Лопатки вдавливаются в пол собора. Демон ищет в глазах Александра хоть каплю страха или иных ярких эмоций, но, с холодом и усталостью сталкиваясь, заминается.

Блок влепливает ему по лицу прикладом, и от смеха чужого, от крови с губ рассеченных, каплями отлетевшей на и без того алый мундир, ему все-таки сносит крышу:

ᅠᅠ— Сука ты. Сука ты блять, Карминский! — Отстраненный голос переходит на откровенный ор. Осколки сыплются на них обоих, придавая картине распластавшегося на полу инквизитора и брызжущего слюнями от ярости генерала некий изыск.

Блок замахивается еще раз: Марк чувствует, как ему со всей дури прилетает по носу. Его хватают за ворот черного плаща и замахиваются снова.

Марк смеется: именно этот скрежет, похожий отдаленно на человекоподобный звук, способно выдать механическое сердце.

Ему не больно вовсе: морфин все глушит вместе с чувством реальности происходящего. Осколки — отражения собственные, пара сотен! Интересно, будут ли она также способны отправлять людей на плаху или отчитываться в столице перед скучающими лицами?

Марк жмурится, когда мысли его разрывает выстрел.

Марку не больно все еще. Он приоткрывает один глаз: с неба черного, каменного, сыплется алый дождь. Блок вновь бьет витраж, позволяя дневному солнцу бездарно испортить световую композицию.

ᅠᅠ— Блять. Блять, какой же пиздец, — Александр впивается собственной рукой в лицо.

Переигрывает наверняка с непривычки испытывать хоть что-то больше черного камня.

ᅠᅠ— Карминский, ебань ты оборзевшая, — вздыхает. Также слишком тяжело для какого-то генералишки.

Марк невольно закатывает глаза: мутный рассудок его отсекает любое сострадание к данной персоне.

На генерала глядит пара сотен таких же Марков. И истинный из них знает, что в них отражено поддельное, дешевое осуждение.

Генерал воет под напором этим.

В соборе звучит новый выстрел, и сердце механическое вновь скрипит на манер металлического, выворачивающего связки смеха.

если что, чтиво можно лайкнуть, можно черкануть комм, мы с гогой будем рады ✨

.⭐️ IX.суд

.🧷 иллюстрация к тексту прекрасной краф🥹. (мы вроде были должны вместе идти, но мррлк всё-таки больше про текст)

#морутопия // хз ставить ли остальные теги, но ладно #pathologic_fest #моросентябрь

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤

Время всегда казалось ему зыбким, странным песком, который все норовил покрепке ухватить его за ноги и утянуть на самое дно.

Нередко его преследовали кошмары: время летело со свистом пуль и рвало плоть, превращая ее в кровавое месиво. Он шел по чужим, холодным рукам. Слышал костей хруст и не смел глядеть вниз: казалось, от одного только взгляда эти руки готовы были ожить и забрать его с собой.

Подобная болезнь не имела штампа и не поддавалась лечению в лазаретах.

Быть может, потому одним днем ноги привели его к тому, кто, казалось, видел все три состояния души и способен был извлечь недуг, застрявший меж тонкими ее слоями?

ᅠᅠ👨‍🏭👼👔🐦🐼🐆🌾

У Виктора прохладные руки. С осторожностью они касаются горячего лба.

ᅠᅠ— Не всякая человеческая душа способна вынести много боли, но даже при этом Вы, Генерал, переусердствовали, — тонкие, аккуратные пальцы выжимают ткань с раствором, возвращаются на лоб и плавно, легкими касаниями спускаются на скулы. — Вы ведь понимаете, что если ее растащат на части, я не смогу ее собрать? — Внимательный взгляд Виктора останавливается на взмокших висках. Руки ложатся на плечи и медленно проходятся вверх, к шее.

У Генерала горячка, и даже сейчас он отрицает ее существование.

Генерал Пепел исчез для всех внезапно ночью, но с утра уже оказался на пороге Каиных. Шатался, спрашивал, нет ли книг, чтобы понять, что с ним происходит.

Разумеется, Виктор не смог его выгнать и не смел говорить всем интересовавшимся внезапным исчезновением о том, что от Генерала, как такового, такими темпами скоро ничего не останется.

Он превратится в одну из безвольных тряпичных кукол в руках Властей. И будут под локти и коленки дергать его, грозную фигуру такую, пока кукла не сломается в один момент окончательно и не будет способна продолжать незатейливую игру.

Виктору отчего-то с самого начала не хотелось допускать подобного.

ᅠᅠ— Вы, верно, не так поняли меня. Мне всего-то нужен диагноз или, на худой конец, литература об этом, — Генерал размыкает синие, бледные губы. Жмурится немного, словно мысли Виктора спутанным клубком докатываются до его ног.

ᅠᅠ— Чш-ш. И книги у меня есть, и диагноз. Мне нужно время, чтобы поискать их, ведь Вы видели, сколько у меня книг. Полежите пока здесь, — ладони соскальзывают с шеи обратно на ворот рубашки. Пара пуговиц расстегивается, и Виктор прокрадывается под ткань прохладой, чтобы немного расслабить слишком зажатые плечи.

Душа человеческая — слишком нестабильное, тесно со временем сплетенное создание. И на счету у Виктора Каина здесь, среди аромата чая, ягод и собственного легкого парфюма, считанные часы.

Пальцы переходят к шее, обратно вверх на скулы, оттуда — на лоб, а после — к вискам. Он аккуратно растирает их, превращая склок проблем Генеральских в нечто отдаленное, напоминающее отсветы от высоких окон.

Первые несколько минут, правда, Генерал сопротивляется: хмурится, руки собственные напрячь пытается, но выпитый им чай со зверобоем и мелиссой, а также парой настоев, дает знать о себе.

Пальцы зарываются в короткие, сырые волосы. Оттуда — на затылок, и Генерал Пепел растворяется в воздухе, оставляя за собой только Александра Блока.

С бледного лица сходит хмурое выражение. И, кажется, даже щеки его, впалые, становятся чуть ярче.

У душевных болезней нет имен, они не лечатся таблетками. Их можно лишь разглядеть и грамотно помочь человеку отпустить, потому Виктор позволяет ему уткнуться в собственное худощавое плечо. Позволяет бормотать и об армии, и о руках, и о песке.

Все высказанное тонет здесь, в резном чайнике, и вскоре будет выплеснуто за забор двора.

ночной постинг❤️

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤

Каспар Каин заносит деревянный меч. Взмахивает им, зажав крепко в обеих руках, чтобы встретиться со звуком звонким с более тонким, но легким мечом Ноткина.

ᅠᅠОни делят город.

Любимый, обожаемый всеми город.

Отчего же? От того, что, по мнению Ноткина, Каины витают в облаках, и от того, что Каспар считает, что сыну пройдохи местного, выросшему на улицах, до власти далеко.

Собор глядит свысока на них обоих, листья тихо шуршат, поддерживая то одного, то другого. На лавках — дети. Зрители, которым наказали оба молчать.

И бой этот — вовсе не на мечах деревянных, а в разумах обоих, ведь делить власть нормально не умеют даже взрослые.

Хан выбивает дерево из рук соперника. Тот, как и подабает бандиту, кидает ему песок в лицо из кармана старых штанов с несколькими заплатками.

Хан оступается.

Сжимает зубы крепче.

Взмахивает по наитию — Каины всегда действуют так. С глазами, закрытыми от мира обыденностей и выдуманных остальными порядков. Они направляют себя, согласно лишь собственному мнению, и не позволяют ни единой случайности перечеркнуть путь к победе.

Ноткин сдерживает меч руками. Дерево больно впивается в юношеские ладони, но удел лидера Двоедушников — терпеть в угоду радости людей. Пусть те будут счастливы в мире, освобожденных от этих странных манерных мыслей, пусть вместе делят хлеб и невзгоды.

Ноткин хмурится на манер Грифа. Скалится также: научился у Григория многому, даже слишком. В том числе и попыткам подставить подношку.

Хан валится с грохотом на брусчатку. Идеально выглаженная рубашка пачкается пылью улиц.

Хан делает вид, что все хорошо и что вовсе не ноют лопатки. Отталкивается от земли и вновь пытается взяться за меч: оставить разум холодным, как отец, думать о том, как думают другие, как отец, нападать. Там, где напасть можно. Также, как отец.

ᅠᅠ— Ах, ты! Паршивец ты! — Ноткин хватает его за запястья. Выкрутить пытается меч — не свой, не по размеру вовсе — и шипит на манер недовольного кота.

Каинам и без этого хватит власти. Каины пусть упиваются ею где-то еще, но не в его любимом городе. Пусть строят воздушные замки, странные дома и изувечивают линии.

Ноткин в обиду ни склады, ни ближайшие к себе части города не даст.

Меч отлетает в сторону: Ноткин цепляется за чужие руки, царапая их короткими, обкусанными ногтями. Имя младшего Каина вырывается из его рта ядом.

Они валяются на площади, под зоркими глазами собора и парой десятков свидетелей. Перекатываются в этой пыли, на территории, в самом деле, Каинской, и мешают обе идеи с грязью на собственных слишком разных одеждах.

У Каспара из носа кровь хлещет.
У Ноткина отвратительно саднят пальцы и щека.

Политика детей становится еще более ожесточенной, нежели политика их предшественников.
Просто потому что мир те видят в более ярких красках и до отчаяния не желают его терять.

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤🔤

🔤🔤🔤🔤🔤
🔤🔤🔤🔤🔤🔤

Даниил смеется. Звонко и искренне.

“Мне и этого хватит, не беспокойтесь”

Угроза для Властей становится его щитом. По крайней мере так он думает, позволяя себе поправить седую прядь.

🔤телеграф

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤

Если повернуть у шкатулки ключик, начнет играть музыка.
Дивная, спокойная мелодия с крутящейся милой балериной в красном платьице.

Некогда Марии эту шкатулочку подарил отец, и, сколько бы она ни говорила, что выросла из игрушек детских, небольшая бордовая коробочка из дерева с выжженным кружевным орнаментом всегда находила место в углу туалетного столика.

И вот, сейчас, причесывая волосы черным гребнем, взгляд ее сосредоточенных глаз падает на шкатулку вновь.

Балерина не знает забот, в отличие от Алой Хозяйки. Балерина не общается с людьми, не чтит порядки.
Ее дело — ножкой взмахнуть повыше и на пуантах удержаться, на штырьке деревянном.

Длинные пальцы касаются темного рисунка; Марии известна наизусть эта простая, но душевная мелодия.

Каждый раз она твердит себе, что уберет шкатулку куда подальше, отметая воспоминания, но каждый раз осторожно открывает ее.

Словно боится, что балерина окажется такой же хрупкой, как и она сама.

Ключик поворачивается, едва скрипя.
Мария наблюдает, как девушка с прикрытыми глазами в виде двух темных черточек делает несколько пируэтов.

Балерина не знает опасений и не рвется в бой с неизвестностью.

Быть может, от этого Марии, чья власть сейчас такая же шаткая, как настроение Петра Стаматина или, быть может, поиск панацеи, завидно?

Ключик поворачивается снова.

Балерина делает пируэт.

ᅠᅠВторой.

Третий.

ᅠᅠᅠᅠПятый.

Под взмахом ресниц Мария упускает четвертый: глаза ее слишком тяжелые, в них сна нет последние несколько дней.

Мелодия мимолетно звучит в комнате, словно прячется за ровной осанкой ее обладательницы и нашептывает, что все будет хорошо.

Мария прикрывает глаза.

На ресницах — бусины слез. Прозрачные, с платьем совершенно не сочетаемые.

Балерина не знает страха. Ей не нужно плясать босыми ногами в огне города, чтобы защитить родных.
Мария же видит это алое пламя в зеркале позади шкатулки. И черный гребень ее похож на угли.

Пальцы смыкаются крепче на деревянной коробке.

Балерина выписывает новый пируэт: седьмой, восьмой, десятый.

Девятый Мария пропускает — приходится отвернуться, чтобы попробовать сморгнуть несколько слезинок.

Балерина не знает, кто ей дорог.
Марии же это прекрасно известно.

Шкатулка захлопывается.
Отправляется в угол стола.

У Марии в глазах рябит и саднит в горле.
Будто бы путь, ей уготованный, действительно слишком тернист.

Балерина больше не крутится. Смолкает совсем.
Эту шкатулку подарил папа.

Папа. . .

Мария прячет лицо в собственных руках.
Хозяйкой быть не желает.
Вернее.
Сомневается.
Слишком сильно.

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤

За переговорами прохожих на улицах столичных следует утро: самое нелюбимое время дня, сопровождаемое попыткой открыть тяжелые веки и собрать себя по кускам.

Кровать старая скрипит под весом худощавого тела: руки тянутся к паре разодранных тапок и резинке для волос на тумбе. Ту не сразу получается обвязать вокруг ломких волос, напоминающих собой солому.

Он тихо ругается под нос, хмурится до привычной морщины меж бровями и принимает незатейливое решение: рухнуть обратно на постель в последних попытках раствориться в колючем одеяле.

ᅠᅠᅠᅠ. . .

. .

ᅠᅠ.

Спустя час ноги вновь опускаются на холодный пол.

На этот раз тапки полностью игнорируются: то ли в одеяле и пижаме старой слишком жарко, то ли в комнате под палящим солнцем слишком душно.

Фыркнув под нос, он дергает темные шторы.

Отвратительно.

Дерево пола недовольно поскрипывает под ногами: бренное тело некогда творца вновь валится на кровать.

Лицом в подушку.

ᅠᅠᅠᅠ. . .

. .

ᅠᅠ.

В горле сухо. Взгляд пробегается по беспорядку в комнате: разбросанная одежда, брошенное в угол пыльный пальто, стопки книг. . .

Бутылка. Жгучая, противная, после которой вчера хотелось вывернуть себя наизнанку и завернуть обратно.

Ноги касаются холодного пола. Он ругается под нос. Как старик, которому должны были подать теплую ванну и принести фруктов в качестве утреннего комплимента.

Шаркая и собирая остатки разноцветной пастели на полу, он направляется к заветной бутылке.

— Ну! Открывайся давай! — Дрожащие пальцы не слушаются. Пробка жгучего напитка никак не поддается. Он садится на пол, зажимает ее костлявыми коленями, и тянет вверх.

Соскальзывает.

Почти прилетает себе по носу.

Тусклые глаза обводят яркую этикетку. В горле все еще сухо; он хватается за бутылку снова, на этот раз голову наклонив чуть в сторону, и тянет сильнее.

Бутылка поддается.

Жидкость вливается в горло, обжигает и оставляет за собой колючий куст с ягодным флером.

Он давится, но не бросает ее: опустошает за несколько минут, усевшись окончательно на грязном полу, и, допив только, взгляд поднимает на напольное зеркало.

Оттуда на него глядит не человек. Подобие скорее: синяки черные под глазами, скулы впалые, губы бледные, почти синие, и руки, похожие больше на обернутые кожей кости.

Утро.

Он ненавидит чертово утро, потому что в это время включается голова.

Шатаясь, возвращается в кровать.

Лицом в одеяло. В этот раз даже не головой в стену.

Перед глазами все плывет.

ᅠᅠᅠᅠ. . .

. .

ᅠᅠ.

За переговорами прохожих столичных следует утро. Он валится с кровати с грохотом: на руке и бедре определенно будут синяки.

Голова вновь предательски включается, а глаза выискивают сквозь помутнение незаконченный эскиз.

Он хватается за волосы.
Кричит.

Так, будто его на живую режут ножом.

Колени поджимает, словно пытаясь спрятаться за тонкой полоской солнечного света между шторами, и вздрагивает всем телом от собственных дум.

Уж лучше умереть, нежели пытаться. Лучше оборвать все, закончить здесь, ведь шедевр его, Башню его единственную, сгубили.

Он тянет к эскизу руку с обломанными, желтыми ногтями. Закусывает крепко губы в кровь.

Содрать.
Стереть.
Убить творение собственное, а после. . .А после и себя.
Ведь абсолют гения заканчивается на его лучшей работе, и все после — лишь преследование собственной кончины с желанием как можно быстрее сбежать от мира людского и запомниться на пике.

Ноги неуверенно встают на холодный пол.

Он вытягивается во весь рост.

Ищет взглядом, что можно выпить.

В горле опять сухо.

ᅠᅠᅠᅠ. . .

. .

ᅠᅠ.

#моросентябрь #мор

🔤🔤🔤🔤🔤

Непринятие собственных трудов — проклятье.

В кабинете разлетаются бумаги под крик.

ᅠᅠ. . .Нет.

Под вопль такой невыносимый и рваный, что если бы мимо, по старому коридору института, проходила седая прислуга, у нее бы определенно прихватило сердце.

ᅠᅠДаниил — я-опять-виню-их-за-критику — Данковский.

Волосы растрепанные, синяки под глазами черные, вчерашняя, улитая вином сбоку рубашка.

Он словно бежал откуда-то (быть может, от самого себя), словно не спал дня три подряд (давясь морфином) и словно пытался найти в этих записях (по его мнению, совершенно бесполезных) хоть что-то стоящее.

Зеркало бьется, когда в него углом врезается книга в твердом, подарочном переплете.

Из груди рвется новый крик, но Данковский спустя минут десять подобных истерик наконец-то вспоминает, что стены в институте с ушами и что он, как лицо работ своих, обязан держаться ровно. Потому закусывает губу до крови.

Половицы скрипят: Данковский на колени падает, сокрушаясь над собственным незавершенным трудом.

ᅠᅠПроклятие гения.
ᅠᅠОбреченная на погибель с самого начала наука.

Вот только мост его “нормальной”, обыденной жизни уже сожжен, и отступать ему теперь до банального некуда.

Руки сами тянутся к карманам.
В них — спички.

Страницы рассыпанные гореть начинают.

Безумец, гений, а еще многое-многое-многое — регалии давят на ребра, валятся на голову рыжими кирпичами.
Даниил жмурится от того, как резко она болеть начинает, и слышит мерное потрескивание страниц.

Записи горят.
Многолетние вычисления и теории.

Из-за одного лишь “Ваша работа не стоит и часа времени”.

В нос бьет едкий запах. Огонь перебирается со страницы на соседнюю, а оттуда — на картонную обложку.

Даниил отползает от содеянного, как запуганный таракан, руками собирая по дороге до угла осколки зеркала.

Ладони исцарапанные сжимают мятый пиджак.

ᅠᅠ“Дурак, дурак, о Боги, какой же дурак!” — звучит в голове его, пока слова со страниц медленно исчезают. Глаза его слезами наполняются, щиплют до невыносимого больно, и он жмурится снова, как ребенок. Считает, что если он не будет всего этого видеть, разожженный костер посреди лаборатории, исчезнет сам.

В голове вязнут чужие слова. Тянут изнутри, перебираются в горло и оседают в нем омерзительным комом.

Даниил давится им.
Сильнее пальцы сжимает со стеклянными занозами и рыдает.

Так, что даже если стены и слышат это, позже они определенно сделают вид, что не при чем.