обратная сторона ветра

Киберпанк, который мы заслужили. Еду в такси на заднем сиденье белого электрического «Москвича», дышу кондиционированным воздухом. Гляжу водиле в затылок - бейсболку украшает рубленая надпись «ДУХ ПРЕДКОВ». За окном плывут бастионы Литовского вала. У нас в машине играет боевитый неофолк православно-языческого содержания. По количеству ошибок в ударениях («мы черпАем из ЛадОги...») подозреваю работу Suno. Провожу ресерч - так и есть: популярный ИИ-артист «Витязи Велеса». В Яндекс-музыке за месяц больше семидесяти тысяч слушателей. Играет альбом «Русь православная» (что? да!). Добавить к этой зарисовке мне, пожалуй, нечего.

Христос Воскресе!

На Страстной неделе между богослужениями я читал историческую библеистику. И вот бывает такое, когда давно известный факт из семинарской программы вдруг открывается заново и предстает внутреннему оку в ослепительной полноте. Так вот, совершенно поразительно, если вдуматься, на каком тонком материальном основании возникла и распространилась вера в Воскресение Иисуса. Между событием Воскресения и первыми дошедшими до нас письменными упоминаниями о нём - то есть посланиями Павла - более двадцати лет. Двадцать лет! Кто из нас помнит, что было двадцать лет назад? До самого раннего евангельского рассказа в Евангелии от Марка ещё больше - около тридцати лет, - и этот рассказ создан в другой части света, на другом языке. Вот вроде бы ничего нового, все это давно известно и т.д. - но давайте попробуем вдуматься: два или три десятилетия весть о Воскресении расходилась по миру почти исключительно в устных пересказах.

И этого оказалось достаточно! Сегодня любое событие может облететь весь свет за доли секунды, по пути разрастаясь фото- и видеосвидетельствами, - и так же мгновенно забывается. Слов вокруг нас бесконечно много, и они почти ничего не весят. А что было у тех людей, кто в первые десятилетия после Распятия уверовал в неслыханную, превосходящую всякое человеческое рассуждение весть о победе Иисуса над смертью? Только рассказы "из третьих уст", опирающиеся на несколько свидетельств, которые, выражаясь в терминах знания, любой современный историк счёл бы крайне ненадежными. Но в том-то и дело, что вера - не знание. И этих устных свидетельств, рассказов, историй - оказалось достаточно. В Палестине I века хватало странствующих апокалиптических проповедников. Но воскрес из них только Один. И только об Одном несколько человек рассказали так, что этот рассказ навсегда изменил историю человечества. Потому что за этим словом стояла Реальность, которая выше всякого слова о ней. Христос Воскрес - и мы воскреснем вместе с Ним.

«Посему ты уже не раб, но сын; а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа» (Гал. 4:7).

С Рождеством Христовым!

- общались с приятными людьми в уютной обстановке

Мне нередко доводилось общаться с людьми, которые по той или иной причине обожглись внешней стороной православия (в основном - нюансы религиозного воспитания) и теперь переживают фазу отрицания. Такие люди исполнены скепсиса и гневно восклицают по поводу всего, что попадает в их поле зрения: "что это еще у вас за святая вода? да как это можно - поклоняться мощам? вы что, серьезно - почитать иконы?". Да и среди православных людей, кто зашел чуть дальше базового катехизиса, нередко встречается скептически-брезгливое отношение к "магизму", свойственному нашей традиции. И этот скепсис понятен, во всяком случае, здесь есть о чем поговорить. Но скепсис, не прошедший горнило рефлексии, сам легко становится наивной верой. Остановиться в этой точке - значит застрять в инфантилизме. Надо пойти дальше и задать вопрос уже серьезно: а что, в сущности, все это значит в XXI веке? И как быть с тем фактом, что люди, множество людей, несмотря ни на что продолжают практиковать такие вроде бы архаические вещи? И вот тогда может родиться уже другой вопрос: а кто, собственно, сказал, что архаика не важна? Кто сказал, что ритуал не важен? Ведь если взглянуть, так сказать, изнутри опыта на то, что со стороны кажется странным архаическим жестом - может статься, что здесь происходит нечто гораздо большее, чем слепой магизм. Наоборот, можно увидеть в этом глубоко личный акт доверия Бытию. Здесь живые люди выражают себя, вкладывают себя, свои реальные чувства. Соединяются с чем-то большим, чем они сами. В почитании икон - признают, что в них самих есть Образ, нечто несводимое к страху смерти и суете повседневности, и запечатлевают это признание в реальном опыте. В почитании мощей - выражают веру в то, что их собственная телесность есть не досадный биологический придаток к "подлинному Я", а включена в судьбу человека целиком, и отказываются считать бренное тело "мусором истории". Святая вода - как жест признания того, что материя вообще может быть носителем благодати, а не только объектом эксплуатации и потребления. Объявить все это архаикой и магизмом - значит просто обесценить, пройти мимо глубинной работы, которую этот "архаический жест" совершает с самим человеком: вписывает его личные боли и страхи, его надежду и благодарность в горизонт вечности. Да, детская вера склонна воспринимать это слепо, но долг взрослого человека - перевести этот опыт на язык зрелого самосознания. Зрелая позиция начинается там, где человек признает: за "архаикой" стоит опыт, переживший уже не одно поколение скептиков, и отмахнуться от него - значит ничего не понять ни о традиции, ни о себе. А если этот опыт не отрефлексировать - он никуда не исчезнет. Просто на место одних ритуалов заступят другие, только и всего. Культ эффективности, например, или всяческие марафоны "проработки" - современность в этом отношении весьма изобретательна. Вопрос не в том, нужны ли человеку ритуалы, а в том, как и что они с ним делают. И вот здесь вполне может оказаться, что "архаика" знает о человеке гораздо больше, чем нынешние суррогаты в глянцевой упаковке.

Демифологизацию можно понять ещё и как важный этап личного духовного взросления. Допустим, восьмилетний мальчик воспитывается в православной традиции и родители читают ему на ночь библейский Шестоднев в вольном переложении для детей. Для мальчика это - миф, но миф в самом широком и положительном значении этого слова. На до-рациональном уровне, на языке поэтических образов и метафор он получает послание о том, что этот мир - не хаос, а Космос, что он нечто большее, чем случайное переплетение слепых природных сил. В мире есть высший порядок, гармония, иерархии, красота. Так закладываются глубинные основы мировоззрения, человек учится воспринимать мир как нечто цельное и имеющее смысл. Потом мальчик вырастает и узнает про Большой взрыв и теорию эволюции. И вот здесь он мог бы, в духе наивного просветительства, объявить услышанное в детстве религиозной чепухой, отбросить шелуху старых представлений и всецело предаться новым. Но этого мало. Это ещё не взросление. Нельзя разбрасываться впустую частями собственного опыта, рвать собственную жизнь в лохмотья. Прежде нужно понять, что именно ты вознамерился отбросить. Нужно заново, уже на зрелом рациональном уровне услышать зов, заключенный в том послании из детства. Соединиться с той частью себя, которая когда-то внимала этому посланию, выраженному на языке мифов и образов - не для того, чтобы снова впасть в детскую веру, а чтобы честно ответить себе на вопрос, что именно она тогда сообщала. И уже после этого ставить вопрос, готов ли ты теперь вот это отбросить, и если всё-таки да - чем ты будешь возмещать утрату. Это и есть демифологизация - перевод с языка образов на язык понятий, интеграция детского опыта в ткань зрелой личности. В противном случае человек отсекает важную часть самого себя и гордо именует это критическим мышлением.

Еду в такси, слушаю новости по радио. Диктор сообщает, что в декабре традиционно увеличивается частота обращений к психиатру. Люди жалуются на бессонницу, стресс, депрессию и раздражительность. Поскольку сам я минувшей ночью ворочался до половины четвертого и раздражает меня примерно все, начиная от только что прозвучавшей песни группы Linkin Park и заканчивая собственными ногтями - впервые с интересом вслушиваюсь. Ловлю себя на приятном чувстве общности. Становится любопытно: каковы же рекомендации специалистов для разрешения декабрьского кризиса? Ответ не заставляет себя ждать. Диктор сообщает, что причины роста депрессивных настроений специалисты видят в традиционных декабрьских активностях вроде корпоративов и... "Тайного Санты". Не мучайте себя, дорогие граждане, и дарите подарки только тем, кто вам действительно нравится. Так вот в чем дело! Я-то думал, дело в недостатке солнечного света и социальных обязательствах - а это все она же, злосчастная секулярная культура, одни беды от неё.

(продолжение)

Как раз на днях мне попались на глаза слова Шона МакГрата, замечательно суммирующие эти мои рассуждения. МакГрат пишет, что пытаться изучать религию "с безопасной дистанции", прежде чем выбрать какую-то одну - все равно что сказать: "я должен познать в любви многих человек, прежде чем отдам себя одному". Но любить - значит выбрать одного человека среди бесчисленного множества возможных. Любовь раскрывает свою тайну только в момент решительного "Да" и не менее решительного "Нет", в момент выбора и отказа от альтернатив. Присутствие нельзя "производить", его можно только принять в дар, а символ раскроется лишь тому, кто не пытается им манипулировать.

Продолжение следует.

О мистике в современную эпоху. Ч. I: техно-мистицизм.

В последние недели мне пришлось неожиданно много говорить и думать о мистике. Никогда специально не интересовался этой темой, но раз уж дискуссии в канале кипят, попробую расставить точки над i и сформулировать собственное мнение по этому вопросу. Сразу оговорюсь, что не претендую на экспертность в этом отношении - для более глубокого погружения в тему можно посмотреть, например, канал о. Алексия Ковальчука, который занимается темой христианской мистики давно и серьезно. У меня же будут вольные и относительно дилетантские рассуждения. Планировал вместить все это в один пост, но мыслей накопилось так много, что будет целая серия. Итак, в дискуссии о мистике я вижу два полюса, каждый из которых мыслит себя единственной здравой альтернативой противоположному. С одной стороны есть тенденция, которую я назвал бы "техно-мистицизмом" - опыт присутствия, который и составляет суть мистического, здесь представляется как нечто, что можно инициировать определенными действиями, техниками, свободной манипуляцией символами. Причем символ здесь понимается в сугубо инструментальном ключе. Его отрывают от традиции, освобождают от тех онтологических и культурных напряжений, которые когда-то и делали его символом, а затем пытаются заставить работать на потребу момента. Сегодня все это приобретает эклектические формы: утром буддийский коан, вечером колода Таро, все это объявляется "производством присутствия". Слово "производство", на мой взгляд, очень показательно и выдает чисто техническое отношение к присутствию, вполне в духе Нового времени. Разного рода духовные практики мыслятся как панель инструментов, из которой можно выбирать по своему усмотрению, или интерфейс современного смартфона, где в произвольном порядке размещены приложения для разных задач. То есть речь идет не о символическом пространстве, имеющем собственную внутреннюю логику, а о наборе взаимозаменяемых инструментов, которые можно комбинировать как угодно, не задумываясь о том, что каждый из них укоренен в совершенно разных духовных традициях. Да, к любой традиции техно-мистики относятся с нескрываемым подозрением - еще бы, ведь традиция для такого сознания представляет угрозу, поскольку она претендует на независимую священность, то есть на присутствие, не производимое мною. А поскольку техно-мистик понимает присутствие как то, чем можно управлять, всякая внешняя структура (Церковь, литургия, канон) воспринимается как посягательство на свободу инженера-конструктора. Поэтому богослужение, совершаемое Церковью, объявляется мертвым ритуалом и фанерной декорацией, а вот гадание по картам Таро у себя на кухне - живым духовным опытом. Одним словом, я вижу здесь новый извод гностицизма с поправкой на современность. Я так и не понял, чем в сущности такой подход к мистике отличается от спиритических сеансов, которыми баловалась просвещенная публика в начале прошлого века - кроме разве что более солидной теоретической базы в виде трудов Грэма Хармана. На мой взгляд, в техно-мистицизме выражается тоска современного человека по священному, по тому самому мистическому опыту, и вместе с тем - нежелание быть хоть чем-то ему обязанным. Однако, стремясь приблизиться к священному и, так сказать, призвать его к ответу - техно-мистик одновременно устраняет те условия, на которых священное вообще может быть пережито как событие. "Присутствие" на поверку оказывается отражением собственных намерений, ведь символ, переведенный в категорию "объекта", единицы, обладающей собственным набором свойств - перестает быть собственно символом, местом встречи человека с чем-то, что бесконечно превосходит его, и превращается в самодостаточный "объект", потенциал которого якобы можно вызвать соответствующей техникой. Священное нельзя перебирать, как колоду карт. Бесконечное переключение между духовными практиками выражает, на мой взгляд, не свободу, а в первую очередь неспособность совершить решающий акт выбора, без которого все это сложно назвать подлинным опытом - скорее, эстетической игрой.

Спасибо отцу Никите Калинину за содержательный отзыв!

Я действительно не работаю на терапевтическом поле, предлагая какие-то иллюзорные утешительные рецепты смысла жизни. По-моему, единственный смысл жизни – жить. Или, как сказал ещё Пауль Тиллих, – просто быть. Для этого нужно, как он считал, немало мужества. Всё остальное – лишь наши весьма ограниченные и часто неумелые попытки справиться с тревожностью от неопределённости жизни с помощью работы воображения. Своего рода “магическое заговаривание” реальности.

Но если я уже живу и бытую, то было бы неплохо сориентироваться в реальности окружающего мира, а не бежать от неё в спасительную башню идеализма.

Реализм – это на самом деле довольно неприятная и пугающая позиция. И я понимаю тех, кто критикует мой подход, потому что довольно некомфортно и на самом деле страшно задумываться об основаниях своего опыта. А вдруг всё, что я считал твёрдым фундаментом – это просто иллюзия и работа воображения? Мучительно больно расставаться с иллюзиями, гораздо комфортнее в них пребывать.

Но единожды вкусив реализма и разобравшись с тем, как работает реалистический подход, уже невозможно просто взять и вернуться назад – к любым формам антиреализма. Тебя всё время будет раздражать картонность даже самых красивых идеалистических систем. В любом, даже самом ярко переживаемом опыте, ты в какой-то момент будешь замечать периферийным зрением элементы декораций и чуть видный путь за кулисы.

И тут остаётся по сути два пути: либо продолжить метафизическое путешествие по тёмной реальности, либо обнулиться (стереть себе память, отключить осознание, устроить себе идеалистический передоз), как хотел тот герой “Матрицы”, который мечтал вернуться обратно.

Похоже, Андрею Шишкову удалось серьезно взбаламутить воду в нашем калининградском интеллектуальном пространстве: столько уже времени прошло, а до меня все ещё доходят отзывы о недавней лекции в КОНБ по темной теологии. Нахожу в этом замечательное свидетельство тому, что богословская мысль в наше непростое время остаётся востребованной - причем, замечу, в том жанре, который отнюдь не стремится к популярности изложения. Но я уже не в первый раз слышу разочарованные комментарии - мол, хотелось послушать про смысл жизни, а вместо этого услышали рассуждения о том, почему Гарри Поттер реален и существует ли ручка на самом деле. На мой взгляд, здесь классическая ситуация несовпадения ожидаемого и действительного. И в богословии, и в философии существуют разные жанры. Объектно-ориентированная онтология, на которую опирается темная теология, вообще не занимается вопросами типа "зачем я живу?". Она разбирает более холодные, структурные сюжеты: "что вообще существует независимо от нас?", "как устроена реальность независимо от опыта?". Короче говоря, кантовская проблематика: ту же "Критику чистого разума" вполне можно рассмотреть как расширенный ответ на вопрос, существует ли ручка на самом деле - вопрос отнюдь не праздный! Просто онтология по определению не может дать человеку того же, что дает, скажем, экзистенциальная философия. За смыслом жизни - это, пожалуйста, к Франклу или к Ясперсу. Грэм Харман здесь сомнительный помощник (Кант в этом отношении, конечно, универсален). Вот и Андрей Шишков как теолог работает не на утешительно-терапевтическом поле, темную теологию (насколько я успел составить о ней представление) интересует не смысл и цель человеческой жизни, а то, как вообще мы можем мыслить Бога в условиях краха великих метафизических систем. Как работают религиозные практики, если реальное шире физического? Почему мы вообще можем говорить, что религиозный или мистический опыт реален, если сегодня все это легко объяснить, например, через психологию? Это сложная, но важная теоретическая работа. Одним словом, люди шли за романом, а попали в конструкторское бюро, где пытаются понять, как вообще все устроено. Не стоит ожидать от онтологии утешительных ответов про смысл жизни. Её задача другая - и, судя по реакции аудитории, не менее востребованная.

Если мой недавний пост вас ещё не вдохновил прочитать "Поправки", то вот вам, пожалуй, лучший в мировой литературе эпизод падения с лестницы. Гари, сорокалетний менеджер, семьянин и хронический "славный парень", пытается доказать своей жене и самому себе, что он в состоянии хотя бы садовую изгородь постричь нормально. К несчастью, к тому времени, как в его руках оказывается секатор, Гари уже вдребезги пьян. И именно в этот момент автор переходит на ветвистый, въедливый язык философского трактата:

Он влез на стремянку и принялся срезать зеленые, клонившиеся долу верхушки тисов, стараясь потянуться до самых дальних веток – насколько хватало храбрости. Наверное, когда Гари обнаружил, что последние двенадцать дюймов изгороди, у самого дома, находятся вне пределов досягаемости, ему следовало выключить секатор, спуститься и передвинуть лестницу, но речь шла всего-навсего о двенадцати дюймах, а запасы энергии и терпения, понятное дело, небезграничны, и потому он попытался дойти до дома на стремянке – раскачать ее и прыгнуть вместе с ней, сжимая при этом в левой руке работающий секатор.

Легкий удар, почти безболезненный толчок, скорее даже прикосновение к мясистой части правой ладони пониже большого пальца, на поверку оставил глубокую, обильно кровоточащую рану, которую в этом лучшем из миров следовало бы показать хирургу «Скорой помощи». Но уж чего у Гари не отнимешь, так это сознательности. Он понимал, что слишком пьян, чтобы самому сесть за руль, а обратиться к Кэролайн с просьбой отвезти в больницу значило вызвать крайне нежелательные вопросы насчет того, стоило ли взбираться на стремянку и включать электрический инструмент в состоянии алкогольного опьянения, что влекло за собой необходимость признаться, сколько именно водки он выпил перед обедом, и в итоге могла сложиться картина, весьма далекая от того образа полного душевного равновесия, какой он пытался создать, принявшись за треклятую изгородь.

В "Вестнике РХГА" вышла моя статья о том, как русские философы-эмигранты читали Карла Барта и спорили с его диалектической теологией. Удивительный сюжет, если вдуматься - русские люди на чужбине, изгнанники, оторванные от всего, что вроде бы призвано формировать в человеке крепкое историческое чувство, в академических дискуссиях упорно отстаивают тезис о том, что между Богом и историей, как бы ни трещал по швам ХХ век, все же остаётся какая-то живая связь, не сводимая к одному лишь суду свыше. А Карл Барт с его нашумевшим богословским проектом становится для них идеальным оппонентом, в споре с которым оказывается возможным нащупать собственное, более дерзкое понимание исторического процесса. Чувствую я в этом какой-то оттенок неизбывной русской тоски - той самой, о которой писатель и художник вправе фантазировать без ограничений, а философу, пожалуй, приличнее промолчать. По ссылке - весь выпуск в pdf, моя статья на стр. 67.

Соблазн, на который падки большие художники -

возможность отыграться в эстетической плоскости за собственные несостоявшиеся возможности. Известный писатель публикует небольшое эссе о несложившейся любви -цатилетней давности, вдохновившей его на написание романа. Подаёт эту историю в красивых, изысканных образах - актриса, лесная ведьма, безучастный взгляд, тонкие пальцы разламывают гранат, сок истерично брызнул на белые руки, голос переливался опасными оттенками. Великолепно написано, десять лет назад я бы на такое купился. И вот, значит, наш герой - искатель истины, столкнувшийся с мятежной женской стихией, воплощением игры, ускользания - как человек серьезный, он искал в ней сути, и обнаружив, что никакой сути-то, в общем, и нет, благородно отступил. Но роман все же написал. В общем, образцовый архетипический сюжет, безупречный слог, и все бы ничего, вот только в тексте на широкую публику названа по имени вполне реальная женщина и даже приложена её фотография. И в двадцать лет, пожалуй, я бы такое проглотил не думая, а вот сегодня это уже вызывает некоторое чувство неловкости и заставляет вновь задуматься об отношении между миром художественных образов, где рыцарственные искатели истины упражняются на идеальных женских проекциях - и миром живых людей, где обычные мужчины и женщины разбираются со своими обычными проблемами и вообще-то далеко не всегда хотят становиться чьей-то метафорой.

К счастью, эту проблему изысканно снимает автофикшен, который вообще ни в каких образах не нуждается

Фильм (см. пост выше) смотреть, конечно, пойду - хотя бы из любопытства. Но относиться к нему непредвзято будет довольно сложно, даже если не брать в расчет обстоятельный разбор Дм. Лебедева, в первую очередь, а также другие отзывы критиков. Достаточно и этого откровенно популистского слогана - понятно, что из Бонхеффера сделали комиксовую фигуру. Пастор - ок, вопросов нет. Шпион? Ну... можно, конечно, и так сказать при желании, но это будет предполагать уже немалую степень популистского искажения. Убийца? Это просто враньё. Ни в каком смысле это слово к Бонхефферу не применимо, не нужно особенно глубоких познаний, чтобы в этом убедиться. Бонхеффер, конечно, фигура парадоксальная, вся его жизнь прошла на разломе, в пространстве мучительного выбора, и в этом, можно сказать, заключается его посмертная трагедия уже в качестве фигуры истории философско-богословской мысли. Даже серьезная литература о Бонхеффере полнится разного рода упрощениями и ярлыками ("либерал", "консерватор", "мученик", "модернист"), за которыми далеко не всегда заметен весь масштаб этой противоречивой личности. Почти вся известная мне литература о Бонхеффере в той или иной степени тенденциозна. И всё-таки, если говорить о кино - я считаю, что человек, который сидел в тюрьме и принял смерть за свою честность и смелость, пытался понять, где проходит граница между грехом и ответственностью, предвосхитил в своих размышлениях весь богословский контекст второй половины ХХ века - заслуживает большего, чем просто набор медийных клише.

Очень интересно, чем руководствовались отечественные прокатчики фильма "Бонхеффер" (который, судя по отзывам, представляет собой даже не вольную интерпретацию биографии теолога и философа, а скорее фантазию на тему), когда вырезали из оригинального постера актера Йонаса Дасслера, исполняющего главную роль, и вставили на его место Августа Диля. Получается нелепость: под жирными буквами "БОНХЕФФЕР" - вовсе не Бонхеффер, а Мартин Нимеллер. Хотя что это я - вполне понятно, чем они руководствовались. Опять Воланд вмешался

Существует читательская моногамия. Это такая форма привязанности к одному конкретному художественному произведению, когда все остальные как бы меркнут на фоне. Я вот, к примеру, уже третий год храню верность "Поправкам" Джонатана Франзена. Книжный рынок полнится новинками, на прилавки ежедневно вываливаются десятки ярких, свежайших, интереснейших книг - и я держу руку на пульсе, обозреваю новое, что-то читаю, что-то даже цепляет. А потом иду перечитывать "Поправки". Кто там, говорите, получил нынче Букера? Ого, как интересно. Пойду перечитаю "Поправки". Не знаю, продержится ли эта любовь дольше гарантированных Бегбедером трёх лет, но пока так.

Вчера вот в ночи опять перечитывал первую главу, где сорокалетний интеллектуал-неудачник Чип встречает в аэропорту своих родителей, "самых консервативных консерваторов в Америке". И подумал, что Франзен - один из немногих писателей, кто умеет внутри одной сцены прыгать из головы в голову всех ключевых персонажей так, что этого даже не замечаешь. Ты смотришь на багажный транспортер глазами старика-пессимиста Альфреда (очередь бледных людей; блеклый линолеум; освещение цвета морской болезни), а спустя мгновение ты уже - его сын Чип, нервно теребящий заклёпку в ухе. Без всякого "переключателя". Почти джойсовская техника, но здесь мир говорит не через индивидуальное сознание, а через всех сразу. И это понятно: Франзен ведь описывает семью как нервную систему, где все друг с другом повязаны и границы эмоциональных импульсов действительно размыты - и ты нередко не понимаешь, где заканчивается отец и начинается сын.

Когда-то я был большим почитателем Иосифа Бродского. С годами его стихи стали мне казаться водянистыми - в них столько занудства и гордыни, что читать их без внутреннего сопротивления невозможно. Ведь, в сущности, что такое Бродский? Питерские шпроты, римские колонны с голубями, Вергилий и Данте, да побольше лексики из потрепанного словарика экзистенциалистов. Читая Бродского, каждый раз ловлю себя на ощущении, будто я брожу по музею, среди запылившихся антикварных скульптур. С другой стороны, ведь так и работает поэзия: она раздражает, вызывает сопротивление, заставляет спорить. Быть может, именно это раздражение и роднит меня с автором