Стабильно раз в год пересматриваю интервью Тарковского из документального фильма Донателлы Бавильо. Там он говорит, что избыточные рациональные знания отвлекают человека от главной мысли о мире и от понимания истины. Проблема поистине философская, требующая отдельного разговора. Но сейчас не об этом. После просмотра я задумался о не менее важном, остром и неудобном вопросе, которым хоть раз в жизни должен задаться каждый художник: способно ли новое возникнуть без оглядки на прошлый опыт — или любое творчество неизбежно строится на уже увиденном и переосмысленном?

Что любопытно, исторически само требование к художнику быть «оригинальным» возникло далеко не сразу. Мартин Маклафлин, исследуя ренессансную культуру, говорит, что подражание авторитетным образцам воспринималось не как недостаток, а как полноценный творческий принцип. Новизна не обязательно означала создание формы с нуля, она могла заключаться в переосмыслении уже существующего языка.

А вот в XVIII веке ситуация начинает постепенно меняться. Питер Киви, в своих работах, пишет, что формирование современного художественного гения того времени основывалось на индивидуальной способности к изобретательности и оригинальной мысли. Ближе к концу века романтизм выдвинет на первый план субъективность, индивидуальность, свободу и оригинальность.

Но здесь возникает парадокс. Розалинд Краусс в «Подлинность авангарда и другие модернистские мифы» показывает, насколько проблематична идея абсолютной новизны: даже авангард, громче всего заявлявший о разрыве с прошлым, использовал известные приемы и художественные конвенции. Отсюда можно сделать вывод, что абсолютное отчуждение от прошлого опыта в искусстве встречается куда реже, чем принято думать.

Даже самые радикальные новаторы находятся в диалоге с тем, что было до них: цитируют, отбрасывают, синтезируют и переосмысливают. Произведение рождается из насмотренности, из уже существующих форм, известных приемов и личного опыта.

Поэтому, полагаю, некорректно ставить вопрос так: «создал ли художник нечто, чего до него никогда не существовало?» Гораздо важнее другое — сумел ли он сделать известное настолько своим, что мы увидели его заново?