Ко мне вдруг бойко устремилась сгорбленная старуха, угрожающе выставив перед собой на вытянутой руке растопыренную пятерню, будто в попытке сдёрнуть с меня несуществующую маску. В последнюю секунду я догадался в чем дело и посторонился. Старуха схватилась рукой за перила и вразвалку начала подъём по лестнице.

Поток людей схлынул. Семья с мальчишкой куда-то исчезла. Только музыкант не покинул своего поста. Прозвучали последние аккорды. Секунду стояла тишина — именно столько потребовалось времени на операцию со скрепками и нотными листами. Только теперь мужичок открыл самую первую страницу. И та же мелодия заиграла сначала.

Я обыскал карманы и обнаружил в обложке паспорта полтинник. Аккуратно, чтобы не унесло сквозняком, воткнув купюру между монет в миске, я сердечно поблагодарил музыканта. Он впервые отвел взгляд от потрепанных страниц и одарил меня благодарной улыбкой, ловким движением спрятав бумажку в кармане пальто.

Я развернулся и начал подниматься наверх, в темноту зимнего вечера. Уже на улице я вспомнил про «Град обреченный», что всё это время настойчиво продолжал бубнить откуда-то из складок моего шарфа.

«– Слушай, Кэнси, – сказал Андрей, берясь за дверцу. – А кем ты был раньше?

– Контролером на литейном заводе, а до того…

– Да нет, не здесь, а Там…

– А-а, Там? Там я был литсотрудником в издательстве «Хаякава».

Дональд завел двигатель, и старенький грузовик затрясся и залязгал, испуская густые клубы синего дыма.

– У вас правый подфарник не горит! – крикнул Кэнси.

– Он у нас сроду не горел, – отозвался Андрей.»