«– А почем оно у вас?

– Что – почем? – не понял Андрей.

– Дерьмо. Дорого?

Андрей неуверенно хохотнул.

– Да как тебе сказать… Смотря чье…

– Разве оно у вас разное? – удивился Ван. – У нас – одинаковое. А чье у вас самое дорогое?

– Профессорское, – немедленно сказал Андрей. Просто невозможно было удержаться.

– А! – Ван высыпал в бак очередной совок и покивал. – Понятно. Но у нас в сельской местности не было профессоров, поэтому цена была одна – пять юаней за ведро. Это – в Сычуани. А в Цзянси, например, цены доходили до семи и даже до восьми юаней.

Андрей наконец понял. Ему вдруг захотелось спросить, правда ли, что китаец, пришедший в гости на обед, обязан потом…» Неожиданно, сквозь звучащую в наушниках аудиокнигу, минуя мозг, прямо в душу просочилась мелодия.

Я остановился.

Между лестницами подземного перехода, спиной к стене, сидел мужичок в полинялом пальто и меховой шапке. Перед ним стоял видавший виды белый синтезатор в режиме органа. Не сводя взгляда с истрёпанной нотной тетради, он извлекал из под закоченевших пальцев знакомую мне по старым пластинкам детской библии прелюдию и фугу Себастьяна Баха.

Мелодия лилась прямо из встроенных в синтезатор колонок, чьих мощностей с трудом хватало, чтобы заглушить шарканье шагов, хлопанье дверей метро, гомон голосов вокруг и издававшееся при каждом нажатии глухое клацанье изношенных клавиш.

По правую руку от музыканта стоял огромный, почти упиравшийся в начало лестничного подъёма, кривой прилавок, накрытый бугрящейся и потёртой, но чистой, клеёнкой. На прилавке сиротливо лежала накренившись металлическая миска с мелочью.

Я выдернул наушники и пристроился у перил на первой ступеньке лестницы рядом с прилавком.

У мужичка было помятое и отёкшее лицо, но он определённо был трезв, несмотря на царивший в переходе холод. Над его правым плечом нависла, словно Мефистофель, фигура в красном дутом пальто и шапке-колпаке, сдвинутой на затылок. У Мефистофеля было характерное вытянутое лицо с реденькой бородкой и куцыми усиками, а завершали образ блестящие бегающие глазки. Он что-то вполголоса наговаривал музыканту, о чем-то спрашивал, странно улыбаясь. Музыкант поминутно кивал, то ли отвечая на вопросы, то ли просто в такт музыке, но взгляда от пожелтевших страниц с нотами не отводил и сосредоточенного молчания не нарушал.

Его руки с застывшими пальцами на автомате опускались и поднимались, нажимая на клавиши, иногда задевая соседние, а иногда просто не достигая цели.

Вдруг прямо в “партере” этой оперной сцены остановилась семья. Лысый, бородатый здоровяк-отец с явными чертами выходца с ближнего востока. Миниатюрная, энергичная мать с озабоченным лицом. И мальчик лет 5-ти в хорошо знакомом мне состоянии исступления — он надрывно орал и требовательно топал обеими ногами, иногда начиная подпрыгивать, будто пытаясь проломить ногами бетонный пол.

Отец семейства излучал спокойствие и невозмутимость, изредка отвечая жене нечто невнятное. Создавалось впечатление, что он просто ждёт пока ситуация как-то разрешится. Мать неспешно что-то искала в телефоне, попеременно переключаясь то на ребёнка — шипением сквозь зубы в попытке унять ненасытное буйство чада, то на мужа — властно, но приветливо уточняя какие-то детали. Мальчишка же полностью игнорировал происходящее вокруг и продолжал подпрыгивать на своём.

На мгновение стихла музыка. Я перевёл взгляд на музыканта, чтобы увидеть как он одним чётким движением снял скрепки, удерживавшие листы нотной тетради, перелистнул страницу, поставил скрепки обратно, и всё так же не обращая ни малейшего внимания ни на Мефистофеля, ни на семейную сцену продолжил играть.

Мефистофель, судя по всему решил, что эта душа ему не по зубам. Всё также не переставая говорить, он откланялся и растворился в глубине перехода, откуда вдруг повалили потоком люди. Некоторые бросали заинтересованные взгляды в сторону музыканта, кто-то замедлял шаг и улыбался (почему-то в основном мигранты), но в большинстве своём никто не обращал на мужичка никакого внимания.