💬 Разбирая в прошлый раз истоки российско-украинского конфликта, мы исходили из его структурного характера. Проще говоря, предпосылки кризиса разрастались сами по себе, независимо от воли отдельных политиков и партий. Сегодня с политологом Егором Зубакиным продолжаем разбираться в теме.

После 2008 года важной вехой стали протесты 2011 и 2012 годов в России. Массовые акции после выборов в Госдуму Кремль воспринял как апробирование уже знакомой технологии, в Москве увидели ту же модель, что раньше наблюдали в Югославии, Грузии, на Украине и в Киргизии. Координация через социальные сети, участие НКО с внешним финансированием, поддержка со стороны зарубежной медийной среды. С этого момента цветные революции стали читаться как возможный сценарий дестабилизации уже самой России. К факторам геополитики добавилась логика внутренней устойчивости.

На этом фоне рассмотрим события зимы 2013 и 2014 годов в Киеве. После отказа Януковича подписывать соглашение об ассоциации с ЕС протесты быстро выросли в силовой кризис. Важен здесь не только итог, но и сама механика. 21 февраля было подписано соглашение между властью и оппозицией при посредничестве Франции, Германии и Польши. Уже на следующий день оно было фактически растоптано силами «активистов», Янукович бежал, Рада проголосовала за его отстранение, а западные гаранты не смогли или не захотели настоять на выполнении собственных обязательств. Для Москвы вывод был простой, либо Запад не контролирует процессы, в которые вмешивается, либо использует переговоры как прикрытие силового политического захвата.

Независимо от того, считать Майдан народной революцией или управляемым переворотом, его геополитический результат был очевиден. Был уничтожен последний серьезный пророссийский рычаг внутри украинской системы. Модель многовекторной Украины фактически закончилась. Страна начала ускоренно выходить из буферного положения и сближаться с Западом.

Крым в этой логике можно назвать скорее рефлексом крупной державы, увидевшей угрозу ключевому военному активу, чем коварно спланированной операцией по подрыву украинской государственности. Потеря контроля над полуостровом означала бы не только удар по южной обороне, но и резкое ослабление всей российской морской проекции силы, от Черного моря до Средиземноморья. Москва исходила из того, что промедление даже на несколько недель может закрыть окно для действия. Пока в Киеве решали вопросы после переворота, западные силы еще не готовы были зайти в Крым.

На Донбассе ставка была иной. Изначально никто не ставил на проект присоединения. Была скорее попытка создать рычаг влияния на весь украинский курс. В идеале для Москвы Донбасс должен был вернуться в состав Украины, но на особых условиях, с широкой автономией и возможностью тормозить движение страны в НАТО.

После Дебальцево зимой 2015 года этот расчет выглядел рабочим. Киев подписал Минск-2 после тяжелого военного поражения, фронт стабилизировался, а прямое вмешательство регулярной армии России не требовалось. В тот момент казалось, что найден относительно дешевый способ удерживать статус КВО.

Но Дебальцево оказалось тактическим успехом. Первоначальный порыв идейных добровольцев 2014 года иссякал, наиболее мотивированные и боеспособные командиры были убиты или оттеснены. Вооружение корпусов ЛДНР в основном оставалось на уровне советских запасов. К 2020 году силы республик выглядели как статичная территориальная милиция, способная держать траншею, но плохо приспособленная к маневренной и технологичной войне.

Параллельно Украина строила другую армию. Через Донбасс прошли сотни тысяч военнослужащих с боевым опытом. На Яворовском полигоне и по британским и канадским программам шла подготовка по стандартам НАТО. Менялись управление, связь, логистика, медицинская эвакуация, сержантский корпус. Пошли Javelin, контрбатарейные радары, новые средства разведки. Минские соглашения оказались паузой. Киев не собирался принимать особый статус Донбасса.

К началу мировой пандемии баланс сил на линии соприкосновения начал уже вполне материально смещаться в сторону Украины и Запада.