Поехал я намедни в самую глухомань, в деревню Залесье, фольклор собирать — былички, значит, да присказки древние записывать.

Встречает меня на околице бабка. Сама сухонькая, нос крючком, а глаза хитрые-хитрые, как у лисицы.
— Негде тебе, милок, у нас остановиться, — шамкает. — Да вон, гляди, изба на отшибе стоит пустая. Ступай туда, там и стол накрыт, и перины взбиты. Гостей там любят.

Захожу в избу — и впрямь: чисто, уютно, а на столе три миски дымятся. Странно, думаю, кого ждали-то? Но голод не тетка, сел было за стол, да слышу — половицы скрипят, тяжесть великая к порогу подступает.

Глянул в оконце — и обмер. Идут к дому три медведя. Не ряженые, не цирковые, а самые что ни на есть лесные, бурые, клыкастые.
Дверь я на засов, а сам — шасть в угол, за печку, и дышать боюсь.
Куда там! Ударили они лапами — дверь с петель и слетела. Ввалились в горницу, рычат, нюхают.

— Чую, — басит самый здоровый, Михайло Потапыч, — дух человечий.
— Кто тут? — рявкает средняя, Настасья Петровна. — А ну выходи, пока сами не достали!

Делать нечего. Выполз я из-за печки, ноги ватные, диктофон в руке дрожит.
— Не губите, — говорю, — звери добрые. Я человек науки, фольклорист. Бабушка местная сказала — тут переночевать можно, дом, мол, свободный. Я вашу кашу не ел, стульчик не ломал, на кроватях не валялся!

Переглянулись медведи. Отец-медведь на стул грузно сел, лапой махнул:
— Опять эта старая карга Кузьминична туристов к нам шлёт. В прошлом году грибника прислала, позапрошлым — землемера.
— Ты, мужик, не трясись, — говорит Медведица. — Мы ж не звери какие, мы понимаем. Раз не буянил, посуду не бил — живи.

Я кланяюсь, пятчусь к выходу, а сам думаю: «Ах ты ж, ведьма старая! Знала ведь, к кому посылает! На съедение отправила, как пить дать!»

Уже у порога оборачиваюсь, а самый маленький, Мишутка, доедает кашу, смотрит на меня умными глазками и подмигивает:
— Ты, дядя, не серчай. Иди с миром. А к бабке мы сегодня ночью сами в гости заглянем. Давно хотели спросить, зачем она нам диету нарушает.