#lore
Ансетсу провел по лицу рукою — ладонь стала синей. Дивно. Забыл краску обновить со всем этим бредом, и теперь светить черно-белым кино волос, чуть отросших уже с больницы. Хотелось бы к прежней длине вернуться. Из его рта показался кончик иглы для лоботомии, прошившей мозг ровно насквозь с затылка, и скрежет, отвратительный в своем звучании, затопил пространство, как непонимание — глаза Ансетсу. Очевидно, этого он не предвидел.
Впекшиеся ему в грудь справа руки он знал, знал так хорошо, что желал умереть немедленно, как можно быстрее, — руки Гибели. Скользкие и мокрые, подобно луже заместо сердца.
И, конечно, он не поверил бы ни единому звуку, обвинению, брошенному, чтобы саботировать собственное равновесие, но все как-то наложилось друг на друга… Голова Ансетсу после стольких эпизодов оверюза работала на последнем втором дыхании, изношенная абьюзом знаний, а теперь еще и все страхи. Что ему оставалось делать, взаправду?
— Я дома, — оповестил откуда-то слева Янагисава Киёхару, и с каждым глухим слогом паника, имевшая множество причин, но лишь случайно целиком упершаяся в отражение собственного лица напротив, собиралась во взгляде Ансетсу все больше, большим чудовищем. — Правда, не твоими молитвами.
Страх облизал его лицо. Это была такая псина, что не поддавалась никакой дрессировке, и хотя минуло множество лет с их последней встречи, ощущение ужаса воскресло свежим, словно удобренным часом ранее. Узнаваемо. В том, как тело само, без приказа, замерло, будто кто-то повернул ключ в позвоночнике, в том, как грань между туловищем и внешним миром растаяла: все стало проницаемым, все — доступным.
Ансетсу попытался вспомнить, кем стал за эти шестнадцать лет, что его не видел. Какие слова выучил, как справлялся с даром, какие стены выстроил. Все это к черту рассыпалось при первом же миге близ дедушки: стены оказались декорациями, а он сам снова — тем же, прежним – сжатым и читаемым с ног до пробитой Гибелью головы. Сердце в ужасе, мозг в дурных руках. Ансетсу, видите ли, наивно решил, что привык и к страху перед ним, и к голосу сверху, но теперь понял: сколько бы лет ни минуло, сколько бы слоев он ни нарастил, этот мужчина всегда просочится в самую глубь по первому же хотению и разрушит, накажет за самую мысль, будто он не способен так. О, зачем ты его привела, Гибель? Зачем ты достала его из купели ада?
Рука отчаянным рывком взлетела, сжалась вокруг тонкого пласта, исходящего из пробитой глотки, но Гибель, безусловно нарочно, потянула иглу назад, и самого Ансетсу тоже к ней утянуло; затылок столкнулся с чужим плечом:
— Эй, — улыбка в голосе, — это что ты сейчас хотел? Атаковать? Меня?
— Средь зверей – рефлекс первый.
Ансетсу не смел отстраниться, даже взгляд отвести. Не потому, что не хотел — хотел, — просто знал это раньше, знал и теперь: двое из них троих воспринимают бегство как игру, а сопротивление — как забаву. Лучше застыть. Быстрее интерес потеряют, скорее все кончится и можно будет дальше свое недолгое доживать, кутаясь в образы, ложь, прочее… Попытайся издать хоть звук — горло схлопнется, капкан плотоядного растения. Пожалуйста, не надо. Хватит. Прекратите это, пожалуйста, остановись! В груди колотилось мелкое, истошное, не знавшее ритма и пощады, собственно, как пара демонов; никакого “я” между ними не было. И когда Гибель хмыкнула, когда презрение исказило ее г(л)адкое лицо, это было сигналом, и шея Ансетсу готовно полопалась сколами, чтобы тысяча игл за ложь на нее упала ровно и разрубила просто, как масло — нож.
Дедушка сморщился:
— Грязная кровь пса нечистого, хуже нет дряни. Осушить и в сточную яму.
“Грязная”… Разве у всякого Янагисавы, он говорил, в венах — не “священная” лишь потому, что род?
Тело рухнуло, и на грудь слева, на самое сердце, приземлилась больно дедушкина нога.
Ансетсу проснулся и больше уснуть не смог — всю ночь его трясло от озноба. До утра он должен был стать хоть немного похожим на “Нэве”, однако цирк, подобно живому организму, в него уже вцепился, высасывая страхи, всем скопом поднятые из глубин души. Да, отвратительно.
Да, вряд ли выбор есть. Да.