#lore
Нэве — хотя технически, сейчас “Ансетсу”: “Нэве” из головы выветрился, стоило этим монстрам лишить его способности, — не мог пошевелиться. Руки обвились вокруг собственного корпуса, ногти сквозь плотный слой одежды впились в кожу, чересчур горячую для привычной; лед в груди не отвечал — его там словно никогда и не существовало, и больше ничего не покрывало органы инеем, не понижало температуру тела. Больше ничего… не даровало бессмертия. Защиты, к которой Ансетсу давно привык.
Это было как в детстве, когда он впервые увидел свое отражение в темной воде храмового пруда — не человеческое, чужое, с этой белой кожей и глазами, смотрящими оттуда, как из колодца; тогда он тоже замер, не понимая, что это он. Смотрит. Что это — его лицо.
Сейчас он снова не понимал.
Глядел широко раскрытыми глазами в землю, чуть заметно взад-вперед покачиваясь, лишь бы убаюкать свой страх, и грудь сводило болью, какую, наверное, испытывал лишь в додзё с дедушкой и никогда после. Стены, неумолимо съезжающиеся воедино, сдавливающие сердце в мокрую бензиновую лужу, кою только тронь огнем — все вокруг спалит в агоническом приступе. Без способности… в незнакомом, тревожном месте, где столькое, столькие — возможно, дорожка к Гибели…
Он сжался еще сильней, подтянув колени к груди ближе; прутья клетки за спиной казались куда безопаснее, чем орда людей, близких и неимоверно далеких, многие из которых более чем способны убить.
В голове было пусто, и шумно, и пусто; где-то на фоне пронеслась мысль: “Ансетсу бы наверняка, как ребенок, заплакал сейчас”. Ансетсу… Он сам, дурной и глупый, который давно умер, которого он сам же похоронил, сейчас действительно разрыдался бы некрасиво, привлек массу незаслуженного внимания и, конечно, получил бы за это пару ударов. Или как там на слезы реагируют?
Нэве вообще ненавидел его.
Ненавидел это плаксивое настроение, вечные извинения, эту жалкую потребность быть хорошим для всякого и немножко терпения взамен. Поэтому он давно оставил “Ансетсу”, обременяющего его, умирать в самой темной и душной комнате своей памяти, выбросил ключ; пусто, и шумно, и пусто стало немедля. Ему двадцать четыре. Невозможно себе простить жалкого поведения, и плаксивого настроения, и слабости.
Пару раз он проваливался в сон, но от малейшего шороха вздрагивал и просыпался; испуг отзывался в груди новым осколком боли, пока наконец не собрался в единый витраж до того уродливый, что с легкостью переплюнул бы изгибы рубцов на ступнях. Тело, более не поддерживаемое ‘якорем’, молило об отдыхе, и хотя это и значило быть человеком, Ансетсу никак не мог себе раздолья подобного разрешить. Нужно придумать, как выбраться. Это все… пережить.
Насколько объясняли весьма пространные речи местных работников (их, конечно, очередных похитителей), необходимо выступить перед публикой для потенциальной свободы. Вероятно. Будь дар, он бы все давно разузнал…
Во снах все равно ничего нового не происходит. Те же сценарии, те же страхи. Тревоги. Может, лишь несколько гиперболизированные после… Ну, страх, повторяемый вновь и вновь, действительно отличный мотиватор; Нэве отказывался принимать участие в шоу где-то две или три песни флейты, пока перебивающие друг друга веселые картинки насилия, насилия, насилия, насилия вконец до нервного срыва не довели. Он вернулся тогда к остальным, дрожа и вперив взгляд в землю; с тех пор так ни разу и не смог его выше поднять, спрятавшись в самый дальний, темный угол предложенного им пространства. Как стыдно…
Мозг намекал на что-то до смеха очевидное через образы, но Ансетсу все не мог выучить языка; он бродил по темному пространству сна, натыкаясь на всполохи грез, нечетко-кислотые, и складывались они в вопросы вроде “Если▓▓▟██▓, то почему▛▀▙▚..?”. Самому бы узнать. Это в самом деле странно, однако… Не все в мире должно объясняться логикой, доступной взрослому пониманию. Некоторые вещи создаются и культивируются исключительно в воображении ребенка, а он уже давно по возрасту взобрался, как по ступенькам к концу. Ему… двадцать четыре. И почти тысяча — а соответствует ли? Не скажешь.