Распечатал его на офисном принтере, и это первое, что стало смешно: Геррит Ноордзей открывает номер признанием, что Letterletter — худшее, что он сделал, потому что двенадцать выпусков подряд волокно бумаги идёт не в ту сторону (все печатают это по 2 страницы на лист) и держать эту вещь в руках нормально нельзя. Я же держал несколько тёплых А4, у которых может и нет того брака, который он оплакивал. (В какую сторону идёт волокно у моей пачки, я не проверял; я и не умею.) И вот внутри этой жалобы на материю человек, потративший жизнь на то, как рука ведёт штрих, пишет, что текст — не стихотворение, а графический знак, обозначающий язык, и что лояльность его не автору и не себе, а читателю, которому надо оставить свободу самому решить, есть ли тут вообще поэзия.
И это в миллиметре от того, о чем пишет Лернер, у которого поэзия, это всегда промах, неудачная пропытка записать неуловимое.
Смешное у Ноордзея:
Там, где содержание бросается в глаза, книге конец.
Да пошлет нам Бог еретиков.
Занимаю позицию еретика, отказываюсь принимать устоявшуюся форму как данность, расчищаю в своем сознании «место для настоящего». Соединяю материальный мир Ноордзея с красивым пространством слов Лернера, утверждая, что лучшая типографика и лучшая поэзия происходят в голове у читателя, аминь.
