Я чувствовал, что мне суждено быть ведомым, хотя мне это не нравилось. И тем не менее всякий голос, последний из раздававших человеческих голосов, казался мне лучшим, мои слова приобретали его тембр, пока не раздавался новый голос. Во всяком лице мне виделось собственное лицо, во всяком законе — мой закон. Я погружался в горькую философию, которую такому глупцу, как я, до конца не понять. Я брел в тумане, не позволявшем видеть то, что далеко впереди, гасившем воспоминания за спиной.

Андреа Дзандзотто, "На плоскогорье"