Повесть «Неделя как неделя» Натальи Баранской вышла в «Новом мире» в 1969 году, протащил её туда Твардовский со своим замом. Недавно «Носорог» её переиздал усилиями Марии Нестеренко, исследовательницы женской литературы.

У Баранской 1908 года рождения очень изнурительная и ветвистая судьба. Из семьи меньшевиков, которые мотались между странами, между революционными перекосами. Отец сидел и не раз как революционер. Дядя Баранской — Василий Розанов, чьи «Опавшие листья» емкой ироничной речи она будет позднее цитировать.

Училась на высших литературных курсах, потом на историко-этнологическом факультете. Принадлежала к поколению конца 20-х — начала 30-х, дружила с Даниилом Андреевым, видела Маяковского, была около Мандельштама и других.

Но писать прозу стала позже гораздо: после семейных репрессий, после эвакуации, после жизни в Казахстане, после успешной карьеры замом в музее А. С. Пушкина. Там она собрала экспозиционный облик музея.  Оттуда ее уволили, когда ей было под шестьдесят. Она вспоминает, что из-за поддержки Пастернака, потом из-за приглашения Бродского в музей на выступление Ахматовой.

После увольнения Баранская начинает писать прозу. В первых «Проводах» она оплакивает уход. Там женщину-счетовода (на год старше Баранской) отправляют на пенсию. Вяло, сдержанно, убедительно, ритуально. В конце женщина просыпается по будильнику, хотя он ей больше не нужен, и она сидит слушает его звон.

В следующей «Неделе как неделе» Баранская делает скачок в другое поколение: от лица 26-летней сотрудницы НИИ Воронковой. Каждая глава — один день. Обычная советская пятидневка и два выходных. У героини ответственная работа по разработке полимеров, двое детей, работа далеко от дома. Соответственно, её советские дни — это ускорение, чтобы попасть в загруженность жизни (а у матерей дважды трижды нагрузка) и при этом сохранить жизненность. Ведь атмосфера доброжелательная, будущее близко, семья нежная, перспективы виднеются.

Только вот заряд и вызов в тексте ещё оттепельные, а костенеющая апатия вполне застойные. Воронкова как будто бежит по замедляющемуся, растягивающемуся пространству, которое парадоксально требует ещё больших усилий: его крайние точки отдаляются. Чем застойнее время, тем бодрее нужна собственная скорость.

Героиня Баранской все время в этой гонке зависает: в рассинхронизации разных уровней времен появляются уродливые дыры. Всю неделю она не может подшить нижнее белье, она перебирает нелепые слова, проваливаясь в их малосмыслие, в момент потери рабочего графика она лопается болезненным смехом, вместо обычной рутины одного из дней она успевает провалиться в глубокое воспоминание о первом отдыхе с мужем у моря. Оно занимает большую часть текста дня.

Баранская мудро придумала вернуть историзм в советскую прозу. Нужно было просто показать на примере ритуализации слоев советской действительности, погруженной в огромное время ожидания, женщину, перемолотую кривыми склейками бытового/семейного/профессионального, и тогда эта тотальная пробуксовка времени будет чудовищно видна.