Я не перечитывала его щас, поэтому может быть странным, но это побарабану, я его все равно люблю😋😋

Взгляд Рюноске нервировал. Почему он так пялится? Может, он уже догадался и сейчас встанет и уйдет?

“Какая слащавая сцена,” — Осаму мимолетно скривил лицо. И тут же отвернулся, в сторону, чтобы Рюноске не заметил этого.

Что все это вообще значило? Он действовал ровно так, как… ну, действуют обычно. Наверное. Это ведь обычная практика: пригласить кого-то, посидеть там, посмотреть представление… Правда как себя при этом вести и чем заканчивать Осаму не знал и надежды на “разберусь по ходу” таяли с каждой прошедшей минутой, каждой услышанной нотой тоскливой музыки, каждым взмахом рук этой дуры на сцене.

Мысли приходили самые разные. Начиная от “Сбежать прямо сейчас” и заканчивая “Что будет, если я сейчас его коснусь?”

Определенная идея настойчиво вертелась в голове. Вот он расцепит руки и проползет кончиками пальцев до выгляженой брючины Акутагавы. Наверное, он будет теплым. Задрожит ли он от прикосновения? Шепнет ли что-то смущенно и едва слышно? Накроет ли его руку своей? Интересно, она все еще такая же холодная как и в прошлый раз? Или сейчас ему так же жарко, как и ему?

Спина начинала затекать от сгорбленного положения. На коленях наверняка остались красные отдавленные следы от локтей.

А чего он собственно боится? Что, в общем-то сложного? Выпрямиться, посмотреть на него, как обычно. Сдержать эту идиотскую улыбку, которая пыталась заползти на его губы.

Осаму стиснул зубы. Что с ним не так? Почему, просто… За что он вынужден так мучиться? Чтобы что? Долго он так будет маяться? Когда уже он сумеет взять себя в руки и…

Дазай откинулся на спинку кресла. Слишком резко. Сиденье не предназначено для таких маневров. Деревянная спинка издала тихий стук — удар о каркас. Рюноске дернулся на звук.

Не заметив ничего в корне неверного, он продолжил обводить зал взглядом своих серых глаз. Этих восхитительных глаз цвета холодной, опасной стали в обрамлении длинных ресниц. То, как он иногда смотрит на Осаму, заставляет все внутренности переворачиваться, перекручиваться, будто они находятся в невесомости отдельно от этой бренной оболочки, будто они совсем никак не закреплены внутри его тела.

Спина ныла. Прошло уже много времени. Одновременно хотелось и чтобы это все закончилось поскорее и чтобы никогда не заканчивалось. Смутные воспоминания об антракте давили на сознание. Надо было потащить его сюда? Он ждет задания? До сих пор? Правда? Ну не может же он правда не догадываться? Он ведь соображает! Не соображал бы, попросту не выжил бы! Но… Он выглядит так недоуменно…

Обязательно было этой дуре вскакивать и бежать к нему? О ней ведь узнают! Надо было переждать. Да, он упал с лошади, но… Разве положение не важнее какой-то там любви? Да и любит ли она его вообще? Почему Осаму окружали сплошные идиоты?! Даже в балете. В возвышенном искусстве! И даже тут от того, насколько это глупо, ему хотелось выть.

Нет, решено. Во время антракта надо уходить. Ничего из этого не получится. Он погорячился, правда. Ничего страшного. Пройдет. Это ощущение воздушного шара, подступающему к горлу можно перетерпеть, растоптать, забыть.

На него недовольно покосилась пожилая женщина, которая сидела на соседнем кресле. Осаму развалился на своем месте и выглядел уже отнюдь не нервно. Скорее раздраженно-скучающе. Он поджал губы.

Танцоры ушли со сцены. Занавес. Медленно зажегся свет.

Плевать. Осаму вскакивает, игнорируя все правила приличия и протискивается мимо все еще сидящих людей. В том числе Рюноске, конечно.

Выход из людного зала пока свободен. Ну да, никто пока еще не поднялся толком со своего места.