♾️ и наоборот.

В литературоведении о мировоззрении Ф. Сологуба встречаются два расхожих представления: гностицизм и концепция «смерти-освободительницы». О последней писал Корней Чуковский в контексте новеллы «Чудо отрока Лина».

В сюжете показаны солдаты римского легиона, живущие постоянными грабежами и разбоем. На пути им попадается группа детей во главе с мальчиком Лином, который бросает солдатам гневную обличительную речь. Те, возмущенные дерзостью мальчика, расчленяют его и остальных детей, но Лин вновь и вновь материализуется, продолжая преследовать легионеров. В финале римлян убивает морская волна, а волки сжирают детские трупы на фоне ликующего демиурга-Дракона.

В моменте, когда Лин обращает слова центуриону о нежелании жить в жестоком мире, параллельно возникает дополнительный адресат — тот самый Дракон, стоящий за спинами римлян.

В упрощенной гностической схеме спасение от здешнего дурного мира состоит в познании светлого бога и его высшей реальности. В новелле эта реальность может быть считана как «непорочные, невинные, далекие» звезды и «праведное божество», которое Лин призывал против римлян.

Но по мнению Чуковского, ребенок выбирает смерть как освобождение — «выходит из игры», сознательно нарываясь на оружие легионеров.

Между тем, «праведное божество» остается глухим к призывам Лина вмешаться и устранить зло, мальчик раз за разом воскресает, волки едят трупы, а злой бог-Дракон — неуязвим.

Сологуб верил в концепцию «вечного возвращения»: все события, которые происходят вокруг, когда-нибудь неизбежно повторятся, образуя бесконечный цикл.

Но здесь проявляется важная деталь: Лин остается единственным из всех убитых, кто возвращается в этот мир, — и одновременно единственным, кто восстает против мироустройства.

Таким образом, есть и обратная возможность прочтения: «Чудо» из названия новеллы может состоять в том, что единственный герой-бунтарь оказывается не пленником череды возвращений в проклятый мир, а получает способность проявлять себя в нём «с той стороны» — как вечный укор Дракону-демиургу и ужас для жестоких римлян.

Проще говоря, Лин оборачивает местные правила «вечного возвращения» против самого мироустройства. Возникает инверсия цикла: сначала герой не может выйти из мира римлян и Дракона; затем уже римляне не могут выйти из круга повторяющихся убийств и воскрешений Лина.

Здесь характерна лексика финала: воины «кружили» около места убийства; оказываются в состоянии «бесконечного убийства»; Лин становится «нескончаемым укором»; затем их преследуют его «вечные стоны».

То есть с наступлением кульминации сюжета автор словесно зацикливает саму архитектуру текста о цикличности. Представьте идею циклично писать о цикле. Или быть тг-постером, который циклами пишет о писателе, писавшем о цикличности.

Как утверждал Владислав Ходасевич, в жизни и творчестве Сологуба не существовало линейности. Нельзя сказать, будто он «от чего-то „шел“ и к чему-то „пришел“».

Цикличная дорога не имеет завершения, как полночь не может наступить, когда 23:59 бесконечно в своем прошлом.

Двигаясь от вращения к вращению, Сологуб заворачивает свой текст,

текст — завораживает читателя,

а детоубийство бесконечно вызывает отвращение — к идее «вечного возвращения», ♾️