Кларцисс внимательно слушал. Сначала пришло облегчение —не измена, не предательство в том смысле, которого он боялся. Но следом накатило другое, более тяжёлое осознание. Эти связи с Ксавье, которые ему никогда не нравились, теперь встали на свои места, складываясь в картину, которую он не хотел видеть. Кларцисс вдруг осознал, что этот человек буквально всё это время жил с этой тайной. И не просто жил — строил отношения, планировал будущее. Как долго Оуэн мог бы молчать, если не сегодняший эпизод? Сказал бы он сам, если бы Кларцисс не поймал на лжи? Сколько раз Кларцисс верил и думал, что видит всего человека, а видел только ту часть, которую тот разрешал видеть? Если он мог скрывать такое так долго и так легко, значит, он умеет врать. И если он умеет врать, то что ещё осталось за кадром? Он сел на кровати, сложив руки на груди, и напряжение отдалось в сжатой челюсти. Под конец монолога Оуэна он резко выпалил:
— Ну так заканчивай.
Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать. Он тут же понял, что сказал, и сжал свои плечи, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы сказать ещё что-то.
— Ладно, не важно, я понял. Спасибо, что рассказал.
Он лёг обратно, отворачиваясь от Оуэна. Внутри всё кипело — от обиды, от разочарования. Но он не мог устроить скандал. Не мог кричать или требовать объяснений. Родители с детства вбили в него одну простую истину: «хочешь остаться с кем-то в хороших отношениях — молчи». И он молчал.
Оуэн тяжело вздохнул, видя, как Кларцисс ложится обратно в постель и отворачивается. Молчание хуже любых слов — оно било точнее и оставляло раны, которые не заживают быстро.
— Я не могу закончить это, — сказал он тихо. — Всё началось ещё до моего рождения. Отец слишком дорожит этими связями повсюду. Мне жаль, Кларцисс, правда.
— Почему ты обязан этим заниматься? — Ему хотелось спросить ещё что-то в духе: «У тебя семья вон какая большая, неужели без тебя не справятся?», но он промолчал.
— Не хочу разочаровывать отца на старости лет, — ответил Оуэн, и в его голосе была та же усталость, которую он так старался скрывать. — Он надеется, что я укреплю нынешние связи или создам новые. И всё это зашло слишком далеко, чтобы сворачиваться.
Он сжал кусочек одеяла в кулаке, откладывая телефон на тумбочку. Потом выключил прикроватный свет, и комната погрузилась в полумрак. Ложась в постель, он приобнял Кларцисса со спины, носом утыкаясь в его плечо, и почувствовал, как тот слегка сжался от его прикосновения.
— Ты злишься?.. — спросил Оуэн, и тут же пожалел об этом вопросе. Самый тупой вопрос, который только можно было задать.
Кларцисс помолчал.
— Нет, Оуэн, я не злюсь. — Сказал тот твёрдо, но тут же смягчился. — Всё нормально, правда.
Оуэн рассеянно поглаживал талию Кларцисса, пытаясь хотя бы так сгладить обстановку. Но ощущение, что Гёте сейчас в бешенстве, не покидало его, но спорить тот не стал, не желая создавать причины для конфликта.
— Ладно... тогда, наверное, пора спать? — Оуэн лбом уткнулся в спину Кларцисса, прикрывая глаза. — Я люблю тебя.
Кларцисс с каждым словом сжимал челюсть всё сильнее.
— Ты абсолютно прав, Оуэн, действительно пора спать, — слегка раздражённо, выделяя каждое слово, выпалил Кларцисс. — И я тебя. Добрых снов.
Он говорил быстро, стараясь как можно скорее закончить этот разговор, который вскрывал слишком много ран. Спина Кларцисса оставалась напряжённой, и Оуэн чувствовал это через ткань пижамы.
Такого тона от Кларцисса он ещё не слышал. И, как ни странно, в глубине души он надеялся, что услышит его ещё — потому что это означало, что Кларцисс не до конца ушёл в ту самую молчаливую аристократичную пустоту, где запрещали эмоции. Мыслей было много — и все они крутились вокруг одного: Оуэн ещё не знал, как Кларцисс реагирует на разногласия. Да и повод был непростым. Он выдохнул, просто надеясь, что всё будет хорошо.
— Доброй ночи.
Объятия, которыми он держал Кларцисса, постепенно ослабли, когда дыхание Оуэна стало ровнее и он начал проваливаться в сон. Кларцисс ещё долго лежал неподвижно, глядя сквозь стену в пустоту, не видя ни тёмных обоев, ни слабого света, пробивающегося из-под двери. Мысли метались, но ни одна не находила выхода. Наказания родителей срабатывали безотказно — значит, нужно продолжать им следовать.
Утро началось с того, что Кларцисс проснулся раньше обычного. Свет едва пробивался сквозь шторы, и в комнате стоял полумрак. Он взял все свои средства для ухода, которые за время совместной жизни так и остались лежать в чемодане, и пошёл в ванную. Закрыл дверь, встал перед зеркалом и внимательно осмотрел своё отражение. Мешки под глазами, невыщипанные брови, явная усталость на лице — он скривился, видя, как себя запустил. Пальцы дрогнули, когда он коснулся тёмных кругов под глазами. Он потратил почти час на то, чтобы привести лицо в порядок, замаскировать следы бессонницы и раздражения, словно собирался на важный приём, а не просто на завтрак.
Когда он вышел на кухню, Оуэн уже сидел за столом — он проснулся, услышав, как течёт вода из крана, и чтобы не тревожить Кларцисса, умылся во второй ванной. Он что-то увлечённо печатал в ноутбуке, то сверяя написанное с каким-то документом, то вновь набирая текст. Очки он надел на макушку, давая глазам немного отдохнуть, но когда Кларцисс вошёл, он опустил их на переносицу и взглянул на рыжего.
— Доброе утро. Как спалось? Есть хочешь?
Кларцисс вздохнул, чувствуя, как вчерашнее напряжение всё ещё висит между ними. Он сжал косяк двери и заставил себя отпустить его, проходя к столу.
— Доброе, нормально, — устало ответил он. — Слушай, мне нужно поговорить с тобой.
Он включил чайник и опёрся о столешницу, глядя на парящую воду.
— Говори, я внимательно слушаю. — Сказал Оуэн, закрывая ноутбук и откладывая его в сторону. Тот подошёл к холодильнику, ища завтрак. Лёгкая дрожь страха пробежала мурашками по телу.
Кларцисс поджал губы и отвёл взгляд, чувствуя, как слова застревают в горле.
— Слушай... давай поживём отдельно? Это не из-за вчерашнего... — он помедлил. — Просто... мне трудновато даётся жить вместе.
Он сглотнул, тяжело выдыхая и прикрывая глаза, чтобы не видеть лица Оуэна.
За ночь Оуэн успел подготовить себя к любому исходу вчерашней беседы, и сейчас, странным образом, эта новость не стала для него ударом.
— Хорошо, — сказал он ровно, разбивая яйца о край сковороды. — Я не препятствую, но ты же понимаешь, что нам, всё-таки, нужно как-нибудь привыкать к совместной жизни? Ну, если мы, конечно, в будущем планируем делить дом на двоих...
Кларцисс внимательно наблюдал за чужими действиями, всё ещё нервничая. Он потер предплечье, чувствуя, как напряжение отдаётся в мышцах.
— Понимаю, безусловно. Но сейчас мне... — он сжал губы, — нам стоит побыть чуть дальше друг от друга, — он говорил тихо, понимая, как странно это звучит, но не зная, как перефразировать, чтобы не задевать вчерашнюю тему и не делать её основной причиной разъезда.
Оуэн замер на мгновение, услышав последнюю фразу. Плечи его слегка опустились, и он заставил себя не оборачиваться, чтобы не показывать, как сильно это задело.
— Хорошо, — ответил он спокойно, хотя внутри всё сжалось. — Если так будет легче, то делай, как считаешь нужным.
— Извини, — Кларцисс потер руки и направился в комнату собирать вещи. Он складывал одежду в чемодан, чувствуя, как руки трясутся, хотя он и не мог понять, от чего именно — от обиды, от облегчения или от того, что он снова убегал в страхе показать свои эмоции. Нужно время успокоиться, и всё вновь станет как раньше.
Пальцы путались в ремнях, и он несколько раз перекладывал вещи, не в силах найти нужный порядок. Было тяжело, но он понимал, что так будет легче. Легче для обоих.
Оуэн, оставив яйца жариться, стал нарезать овощной салат для Кларцисса, хотя мысли его были заняты совсем не этим. Нож скользил по доске механически, и он чуть не отрезал себе кончик пальца, когда отвлёкся на звук шагов из спальни. Покачав головой, он разложил овощи по тарелкам и вскоре расставил всё на столе.