Маленькая жизнь в её больших развалинах греческих церквей
воссоздаёт и преобразует механизмы реальности,
переплавляет страдание в серебряную пыль благодати,
оседающую на коже. Едва темнеет, синий шорох песка доносится сверху,
остаётся в ботинках сыпучим сухим звуком, влажность воздуха не разобрать.
К Сене мы выходим дворами (идём по Петербургу), гуляем, никто не болен,
не влюблён, не печален, не был на днях уволен
смс-сообщением, воздух как на открытке
с глазами единорога, когда он понял,
что его как вида больше не существует.