ФранкештейнНа неолурке есть статья “
Никто не смотрит Шекспира” про явление, когда люди знают содержание произведений классиков (писателей, драматургов, режиссеров) и цитаты оттуда, но… не смотрят и не читают их.
Зря. Чтение забытой классики зачастую открывает ее новую грань. Читая Мэри Шелли “Франкенштейн”, я для себя нашел целый бриллиант.
Первое и самое очевидное открытие – Виктор Франкешнштейн не использовал ток. Образ безумного ученого, который подает разряд на сшитого из кусков плоти монстра, пришел к нам из кино, точнее из фильма Франкенштейн 1931 г., где “чудовище” сыграл Борис Карлоф.
Именно Борис Карлофф и его друзья смогли создать привычный образ – верзила с шурупом в теле. Этот образ кочевал и кочует до сих пор по массовой культуре. Последние его известные проявления – это Пудж из Доты 2 и Френки из Бравл Старс.
В книге же Чудовище страшное. Но оно страшное из-за того, что Виктор не обладал навыками танатопрактика. Поэтому у Франкенштейна вышло что-то вроде “куклы Москвина”, только очень высокой. Чудовище не дотягивало до Зловещей Долины, но и не было Пуджом.
“С этими мыслями я приступил к сотворению человеческого существа. Поскольку сбор мельчайших частиц очень замедлил бы работу, я отступил от своего первоначального плана и решил создать гиганта – около восьми футов ростом и соответственно мощного сложения. Приняв это решение и затратив несколько месяцев на сбор нужных материалов, я принялся за дело.
<...>
Как описать, что я ощутил при виде этого ужасного зрелища, как изобразить несчастного, созданного мною с таким неимоверным трудом? А между тем члены его были соразмерны, и я подобрал для него красивые черты. Красивые – великий Боже! Желтая кожа слишком туго обтягивала мускулы и жилы; волосы были черные, блестящие и длинные, а зубы белые, как жемчуг; но тем страшнее был их контраст с водянистыми глазами, почти неотличимыми по цвету от самих глазниц, с сухой кожей и узкой прорезью черного рта”
При этом Виктор специально избегает описания эксперимента, чтоб никто не вздумал повторять.
“Казалось, я утратил все ощущения и видел лишь одну свою цель. То была временная одержимость – чувства воскресли во мне с новой силой, едва она миновала и я вернулся к прежнему образу жизни. Я собирал кости в склепах; я кощунственной рукой вторгался в сокровеннейшие уголки человеческого тела. Свою мастерскую я устроил в уединенной комнате, вернее, на чердаке, отделенном от всех других помещений галереей и лестницей; иные подробности этих занятий внушали мне такой ужас, что глаза мои едва не вылезали из орбит. Бойня и анатомический театр поставляли мне большую часть материалов, и я часто содрогался от отвращения, но, подгоняемый все возрастающим нетерпением, все же вел дело к концу.
<...>
Однажды ненастной ноябрьской ночью я узрел завершение своих трудов. С мучительным волнением я собрал все необходимое, чтобы зажечь жизнь в бесчувственном создании, лежавшем у моих ног. Был час пополуночи, дождь уныло стучал в оконное стекло, свеча почти догорела, и вот в ее неверном свете я увидел, как открылись тусклые желтые глаза, как существо начало дышать и судорожно подергиваться.”
Однако Мэри несколько раз пишет, что современный Прометей проявлял интерес к электричеству.
Важно знать контекст – тогда царит Ньютоновская физика, а электродинамика что-то из разряда нынешней Теории струн какой-нибудь. При этом в биологии царила теория “витализма”, что якобы есть некая сила, которая превращает материю из неживой в живую.
Так или иначе, но в книге монстр пугает не столько внешностью, сколько невероятной проворностью и умением прятаться (чудовище то живет месяцами бок о бок с семьей, то растворяется в людном месте).
