Телега Жизни❤️

Эта осень — не исключительно набоковская: к Набокову мы возвращаемся периодически. Но в этом сентябре мы читаем «Дар» — и в этом есть особая симметрия: последнее прижизненное издание романа вышло осенью 1975 года в американском «Ардисе», с авторскими правками (пусть и неполными).

Так что читаем именно в сезон, когда «Дар» в последний раз вышел при жизни Набокова.

Старт — 21 сентября. Финиш — 30 сентября (ориентировочно)

📚 Пороги чтения

· 21–22 сентября — Глава 1. Стихи, детство, Берлин.

· 23–24 сентября — Глава 2. Отец, память, путешествия.

· 25–26 сентября — Глава 3. Любовь, ремесло, Зина.

· 27–28 сентября — Глава 4. Чернышевский. Самая сложная и спорная часть.

· 29–30 сентября — Глава 5. Финал, любовь, синтез.

Стартуем 21 сентября.
Кто с нами?

📖 Присоединяйтесь

Навеяно дорогой, раскалённым воздухом, снимками теней на выгоревшей траве и теми звуками, которые превращают день в картину.

Август в Александровском

Я здесь не впервые, но каждый раз часы ворочаются в пыли, как перезревшие плоды, которым уже некуда падать. Полуденная атмосфера густеет до тягучести топлёного мёда — в этой липкой густоте тонут даже ласточкины крики. Тишина тут не жёлтая: она белая, стерильная, с привкусом меловой крошки на зубах. Ставропольская возвышенность в августе живёт по законам марева, где минуты не бегут, а сочатся по трещинам суглинка.

Солнце выдавливает из мира акварель, сводя палитру к двум главным пигментам: палёной охре выгоревшей травы и густой, почти чернильной синеве теней под карагачами. Тополиная листва скрутилась в жёсткие трубочки, будто старые телеграммы; клёны посеребрились — не иначе как пеплом от степных пожаров. Зато огороды горят по-другому: помидоры трескаются от собственного веса, перец пышет ядрёным соком, а грецкие орехи, ещё в зелёной кожуре, уже начинают лопаться, обнажая выточенные природой скорлупки. Бузина вдоль дорог спеет до угля, и старые ветки, помнящие колхозные полуторки, держат на себе эту тяжесть.

Акации сейчас не цветут — их белые кисти остались в июне, превратившись в узкие стручки, которые сухо потрескивают на ветру. Но в ажурных кронах постоянно что-то происходит. Там, в прохладной тени, где солнечные зайчики пробиваются сквозь мелкую листву, слышны голоса птиц: то звонкая трель, то осторожный пересвист. Кажется, сами деревья поют, накапливая утреннюю прохладу и отдавая её вечером, когда жара отступает. Они стоят вдоль дорог как молчаливые часовые.

Есть здесь и совсем другие деревья — они не прячутся в тени, а заявляют о себе. Катальпа, которую в народе называют макаронным деревом, — её огромные сердцевидные листья, размером с добрую тарелку, кажутся собранными из лоскутов тропического леса. В августе на ней уже не найти белых, похожих на орхидеи цветов — они отцвели, уступив место длинным зелёным стручкам, которые, словно сосульки, свисают с веток и будут висеть до самой зимы. Рядом с этой величавой экзотикой скромно, но с достоинством держится церцис. Его главный праздник — весной, когда ветки, ещё без листьев, вспыхивают лилово-розовым цветом. Но и в августе он хорош: округлые, будто нарисованные от руки, сердцевидные листья хранят прохладную зелень, а на ветках уже зреют плоские тёмные бобы, которые не опадают почти два года.

Среди этого пекла единственное спасение — холмистые леса, взбирающиеся на скалистые гребни. В ложбинах прохлада прячется под кронами дубов и грабов, а влага томится под десятилетними плющами, обвивающими столетние стволы так плотно, что коры не видно. Там пахнет прелой листвой и грибной сыростью — запах, редкий гость в августовском аду.

Открытые склоны — другая история. Трава выгорела до желтоватой пакли, местами бурой, как старая бронза; лишь у подножия скал зеленеют жалкие клочья. Здесь пасут меченых овец — их спины с красными и синими метками, словно холсты художника, разбредаются по склонам. Дождей не было больше месяца, земля покрылась сетью трещин, похожих на морщинистую кожу.

Воздух раскалён до странной щекотки во рту — будто тысячи иголочек трогают язык и нёбо. Дышу этим огненным куполом, и он не проникает в лёгкие, а оседает налётом.

У поворота на дорогу — скумпия, пушистая красавица. Она уже отцвела, но её метёлки, бархатистые и мягкие, всё ещё стоят, как розово-сизые облачка, прибитые к веткам. Провожу пальцами — они невесомые и пахнут мёдом и сухой травой. Пчёлы давно покинули её, но она хранит тепло их летнего гула.

Продолжение и фотографии в комментариях ✌️👇

Вот и лето прошло...

С Днем знаний! 🎈

Вы читали больше или меньше обычного этим летом?

Не теряйте!

Channel photo updated

Телега Жизни❤️ pinned a photo

Друзья, я к вам с опросом (пост ниже)

Будет ли вам интересно читать мои тексты здесь?

Попрошу честно маякнуть, буду благодарна ❤️

Друзья, я начала собирать коллекцию набоковских героев-изгнанников. И вот первые два — совершенно разных, но одинаково незабываемых.

Гумберт из «Лолиты». Изысканный, нервный, одержимый. Он переступает закон и мораль не потому что смелый, а потому что его иллюзия сильнее реальности. Он разрушает всё вокруг — и себя в первую очередь. Его голос мы слышим на протяжении всего романа.

Мартын из «Подвига». Я пока на середине, но его образ уже складывается. Молодой, загорелый, с круглым открытым лицом. Он из тех, кто с детства живёт в мире приключений, но Набоков постоянно проверяет его: боится ли он, сможет ли пересилить страх. И он любит поезда — любит ночные огни за окном, запах угля, то чувство, когда земля бежит в другую сторону и кружится голова.

Оба — изгнанники, у которых нет дома. У одного — иллюзия, у другого — риск. У одного — исповедь, у другого — тишина.

Продолжаю читать «Подвиг» и собирать эту галерею дальше.

Если любите творчество В. В. присоединяйтесь 🤩

🚂💭✨ #набоков #персонажиN

Я давно подбиралась к Камю. Думала, он продолжит Достоевского — там, где тот оставляет меня выдохшейся и опустошённой. Достоевский — это всегда слишком: слишком много боли, слишком много надежды на то, что боль имеет смысл, слишком много букв. Это меня пугает.

Но Камю не продолжает. Он спорит. И в этом споре — главное, что я нашла в «Постороннем».

«Посторонний» — тонкая книга. Почти невесомая. Сначала — жара, запах кофе с молоком, равнодушное солнце, давящее на затылок. Потом — приговор. И герой начинает ждать. Утра, когда придут палачи. Решения по его прошению о помиловании.

Продолжение в комментариях 👇

Читали Камю? Планируете?
Кидайте, что взять после Постороннего.

#отзывы #камю #посторонний

Текст по второму бонусному заданию. Да-да, конкурс завершён, но писать мы не перестали.

Мотив двойничества с психологическим переосмыслением. Текст-матрешка с отсылками.

Приглашаю к прочтению ✊

ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ СОВЕСТИ

В аптеке пахло временем. Йод выдохся до горькой тоски, валерьяна — до тревоги. Я — Анна Сергеевна, тридцать семь, ипотека, муж, двое детей. Пришла с описью имущества. Когда-то я писала стихи на полях конспектов по фармакологии. Теперь пишу только отчёты.

Я прошла между стеллажами. За прилавком — старинные аптекарские весы. Медные чаши, стеклянные колпаки. В описи их нет, списаны. На рынке — тысяч пятьдесят. Муж говорил про ремонт машины...

Я протянула руку. Сердце стучало, как тогда, десять лет назад, когда я украла из сейфа три ампулы морфия. Для матери. Солгала врачам, медсёстрам, себе. Мать умерла спокойно, а я перестала плакать.

Я сунула весы в сумку. Под ногой хрустнула пробирка. Я нагнулась — и увидела тетрадь Вальтера Карловича: «Фармакопея теней». Открыла.

«7 мая 1893. Отделил эссенцию от оболочки. Тень — в амальгаме».
«14 июня 2016. Отделил тень госпожи А. Хранить при температуре совести не выше нуля. Ибо солгала, что убивает любовью, а не страхом».

Четырнадцатое июня. День, когда я взяла морфий.

На стене — колбы. Колба № 4. Мутное стекло, внутри — амальгама, живая, как ртуть. Я стёрла пыль рукавом. Из глубины на меня посмотрела она — моё лицо, но с усталой, спокойной укоризной. И шевельнулась на миг раньше, чем я моргнула.

— Ты пришла, — сказала она у меня в голове. — Я — та, кого ты выбросила. Та, что помнит.

— Ты просто отражение, — прошептала я.

— Нет. Это ты — отражение. Бумажное, канцелярское. Ты врёшь мужу, когда он спрашивает, любишь ли. Ты врёшь себе, что стихи — для юных. Ты забыла, как пахла твоя мать — помнишь только спирт, которым протирала руки после её смерти. Ты даже не помнишь, как звали твоего первого мальчика, но помнишь, сколько у тебя дней отпуска. Я здесь помню всё. Я хочу дышать. Верни меня.

— Как? — выдохнула я.

— Завтра на комиссии скажи правду. Что боишься. Что не любишь работу. Что украла морфий. Сделай это — и я вернусь. Если нет — разбей колбу, живи без меня. Свободной. Но зеркала перестанут тебя узнавать. Люди будут смотреть сквозь. Ты станешь идеальным чиновником — пустым, прозрачным, без веса.

Я стояла на коленях. Весы лежали рядом, украденные, как и морфий когда-то. Я посмотрела на них, потом на колбу с моей душой — и поняла, что не готова стать пустой. Но и правда казалась непосильной.

— Выбирай.

Я сорвала сургуч. Прижала горлышко к губам. Амальгама хлынула в горло — ледяная, скользкая, обжигающая, как чистый спирт. Я захлебнулась, закашлялась, упала на четвереньки. Изо рта на пыльный пол полилась серебряная лужица. В ней, в этой луже, я увидела своё лицо — оно плакало. Я не знала, мои это слёзы или её.

Я поднялась. Колба была пуста. Весы лежали у ног. Я посмотрела на них — и оставила лежать.

Выходя, я остановилась у бокового зеркала машины. В нём отражалось моё лицо — с живой, горькой улыбкой, как хинин на языке.

Я не знала, вернусь ли завтра в эту аптеку, чтобы забрать весы — или чтобы разбить ещё одну колбу.

Не знаю насколько это будет перспективно, но сделаю тег для своих текстов #словоиклинок

Очередная памятная «бумажка»...

Но нет.

За этим — ночи, когда герои шуршали в голове.
И те, кто говорил: «Иди пиши».

Спасибо.

Сертификат — в ящик.
А людей — в память.

Финал — просто повод.
Чтобы всё это случилось.

Мои тексты (ВК)

#конкурс #шторм

Пришла рассказать о лит.конкурсе (жанр фэнтези)

Признаюсь честно: я случайно согласилась. Думала — ну, что-то такое поэтическое, лёгкое, со свечками и рифмочками. А когда увидела масштаб, поняла: либо сейчас, либо никогда. И решила проверить свои силы. Потому что просто так я тексты не пишу — мне нужен этот соревновательный дух, когда ты не спишь, потому что не хочешь подвести, когда ты перечитываешь в сотый раз и понимаешь, что текст уже сам дышит.

Я оглянулась — а я уже в эпицентре. Дедлайны, которые дышат в затылок, гномы, эльфы, артефакты и рыцарь, который уже вторую главу не помнит лица жены. И знаете что? Решила не выходить. Потому что это не просто конкурс — это испытание. И я чертовски рада, что случайно в него вписалась.

Честно признаюсь: я ещё не до конца во всём разобралась. Иногда теряюсь в модификаторах, путаю задания и перечитываю условия по десять раз. Но материалы, которые дают наставники, — это отдельная ценность. Я реально высоко ценю то, как подробно и терпеливо всё объясняется, как разбираются ошибки и как поддерживают, даже когда кажется, что текст не дышит.

Шторм, говорите? Ну что ж. Шторм так Шторм. Я теперь не просто пишу — я живу в этом мире. И мне кажется, я начала вспоминать, зачем я вообще начинала писать.

Спасибо, что создали этот ураган. И за то, что не даёте остановиться.

Большая благодарность всем кто уже читает и оставляет свои комментарии. Без вас мне было бы сложно лавировать в этой суете. Ценю 🙏❤😊

Оставляю ссылки на странички в ВК:

Лит.конкурс Чернила и сталь

Моя группа с текстами Слово и клинок

Буду рада критическим оценкам, комментариям, вопросам, общению ❤️

Ещё несколько дней и вернусь в Чашку...

Дочитываю «Лавра» и то и дело замираю над абзацами, которые хочется переписать в свой внутренний дневник.

О памяти, которая держит нас даже тогда, когда люди забывают: «Господь помнит с любовью, и в своей памяти не упустит никакой мелочи, и не нужно Ему его имени» — от этого становится легче. О дороге как исцелении: «Дорога – лучшее лекарство» — и ведь правда, движение вперёд лечит даже без видимой цели. О встрече, которая меняет всё: «Всякая встреча больше, чем расставание. До встречи – пустота, ничто, а после расставания пустоты уже не бывает. Встретившись однажды, полностью расстаться невозможно» — эти слова отзываются в каждом, кто когда-либо любил и терял.

А главное — о пути, который важнее пункта назначения: «Цель есть только у человека. И то не всегда». «Лавр» — это роман-странствие, где герой бредёт по земле, а мы — по лабиринтам собственной души. Если вы ещё не были в этом путешествии — обязательно отправляйтесь.

Читали книги Водолазкина? Что мне взять после «Лавра»!?

Тетралогия Юрия Слепухина: война, которая не кончается

Ранее я прочла первые две книги тетралогии Юрия Слепухина — «Перекрёсток» и «Тьма в полдень». Третью часть — «Сладостно и почётно» — я одолела ещё в мае. И только теперь, завершив четвёртую — «Ничего кроме надежды», — могу сказать, что обе последние книги составляют дилогию о том, как война не заканчивается 9 мая, а продолжается в душах, в судах, в фильтрационных лагерях, в недоверии между теми, кто выжил по разные стороны фронта. Если третья книга была философским криком о крушении веры в человека, то четвёртая — это горькое возвращение к себе, к своей земле, к своей, как оказывается, не менее страшной реальности.

«Сладостно и почётно» — это ядовитая ирония над латинской формулой «сладостно и почётно умереть за родину». В мире Слепухина умирать за нацистскую Германию не сладко и не почётно: есть только бессмысленная жестокость, перед которой бессильно любое мировоззрение. Сюжет строится на двух линиях: заговор немецких офицеров 20 июля 1944 года и судьба угнанной в Германию Людмилы Земцевой. Кульминация — бомбёжка Дрездена, где для героини стирается грань между палачами и жертвами, а американские лётчики, расстреливающие лодки с беженцами, перестают быть «освободителями». Это книга о том, как легко перестать быть человеком.

«Ничего кроме надежды» замыкает кольцо. Герои возвращаются домой — в Энск, в Ленинград, в свои воспоминания, — но дом оказывается чужим. Слепухин показывает главную трагедию Победы: выиграв войну, люди проиграли внутренний мир. Мирная жизнь оборачивается новой войной — с доносами, подозрительностью, фильтрационными лагерями, где любой, кто побывал по ту сторону фронта, автоматически становится подозреваемым. Берлинский штурм показан не как триумф, а как трагедия, где личные амбиции маршалов и политические игры Сталина оборачиваются сотнями тысяч лишних жертв.

Историческая канва в обеих книгах построена на документальной точности, но лишена сухости учебника. Слепухин берёт реальные события — заговор Штауффенберга, бомбардировку Дрездена, взятие Берлина, репатриацию «остарбайтеров», — и вплетает их в судьбы персонажей так, что история перестаёт быть фоном. Он не приукрашивает и не демонизирует, а показывает факты через восприятие людей, оказавшихся в центре событий. Стиль Слепухина — сдержанный, почти сухой, без пафоса и смакования жестокости. Именно эта внешняя бесстрастность делает каждую сцену невыносимо реальной.

Образы в романе не делятся на «наших» и «врагов» по упрощённой шкале. Здесь нет карикатурных злодеев и хрестоматийных героев. Есть живые люди, каждый со своей правдой, каждый — продукт системы и обстоятельств. Эмигрант Болховитинов, тоскующий по России, но арестованный за то, что хотел вернуться; генерал Николаев, понимающий цену политических игр; солдат Еремеев, жалеющий пленную немку; немецкая девчонка Эрика, взрывающая себя и конвоира от отчаяния, а не от злобы. Слепухин отказывается от моральных ярлыков. В отличие от многих современных авторов, рисующих врага карикатурно, чтобы легче было его ненавидеть, он показывает его человеком — запутанным, уставшим, иногда жестоким, но не лишённым внутреннего конфликта. Именно это делает роман не пропагандистским плакатом, а историческим свидетельством.

После прочтения остаётся не пафос «мы победили», а тихое, мужественное: «мы выжили, и теперь нужно жить дальше». Если третья книга во многом строилась вокруг экзистенциального вопроса о границах человечности, то четвёртая показывает, как этот вопрос переносится в мирную реальность и не находит окончательного ответа. Тетралогия в целом — одна из самых сильных в моём читательском опыте именно благодаря своей честности и отсутствию идеологических упрощений. Слепухин не даёт готовых решений, он фиксирует факты и оставляет пространство для размышлений.

Обязательно продолжу знакомство с прозой Юрия Слепухина — после такого уровня доверия к автору хочется понять, как его метод работает на другом материале.

#отзыв #слепухин

Бывают дни, когда мир становится слишком плотным и давит со всех сторон. В такие моменты я открываю книгу не для побега — скорее для передышки. Чтобы на время оказаться в чужой жизни, посмотреть на свои проблемы под другим углом или просто дать голове переключиться. И почти всегда находится сюжет, который затягивает сильнее тревог, а заодно подкидывает мысль, которую в обычном ритме я бы не поймала.

Сейчас, когда новости пестрят заголовками, а повседневные задачи требуют всё больше ресурса, такая передышка становится не роскошью, а необходимостью. Книга помогает переключиться с внешнего шума на внутренний диалог — и это касается любой сферы: работа, отношения, здоровье, творчество, даже просто способность не развалиться на части к концу недели. А когда рядом есть единомышленники, пусть и через экран, этот эффект усиливается: ты не просто читаешь, а проживаешь и обсуждаешь, и от этого тревога теряет свою остроту.

И за это я особенно благодарна нашему книжному клубу «Чашка Ума». Здесь не надо объяснять, почему ты читаешь и что ищешь. Мы собираемся онлайн, спорим, не соглашаемся, иногда находим общее — и это честный разговор без прикрас, даже через экран. А ещё у нас необычный состав: подключаются ребята из других стран — Беларусь, Аргентина, ЮАР, Эстония — и из российских городов от Мурманска до Челябинска. С такими разными голосами одни и те же страницы звучат по-новому, и расстояния перестают иметь значение.

И, кстати, сегодня как раз День книголюба — так что с праздником, дорогие одноклубники и подписчики моей Телеги! Где бы вы ни были и в каком бы часовом поясе ни сидели — рада, что вы есть.

Если вам тоже хочется не просто листать молча, а обсуждать по-настоящему — присоединяйтесь. Без лозунгов, без обязательств. Просто место, где книги оживают в разговоре, даже если вы за тысячи километров.

Ну и да, признаем честно: с Телеграмом иногда бывают сложности, и связь может подвести в самый разгар дискуссии. Но мы всё равно там есть. А ещё мы завели канал в Максе, чтобы дублировать важное, и резервную группу ВКонтакте — на всякий случай. Так что потеряться у нас не получится.

А если вы дочитали до этого места — вы уже знаете, что делать. Репосты, как говорится, приветствуются, но без фанатизма 😉 Хотя мы же все читающие люди, а значит, про взаимовыручку помним.

Когда я думаю обо всех книгах, которые мне еще предстоит прочесть, я точно знаю, что по-прежнему счастлив.

Жюль Ренар