Ловец




Я спорил, помню, с девочкой одной,
Её учить пытался понапрасну
Тому, что сам считал простым и ясным.
При этом не блистал ни новизной,
Ни красотой идей оригинальных,
А был, скорее, скучным и банальным —
Она, поди, смеялась надо мной.

И поделом. Какой там Песталоцци!
Ведь я метался, бился и толокся
В пустом пространстве, где ни стен, ни крыш.
Я так просил: пожалуйста, услышь!
О чём, не важно, шла в том споре речь,
Бессмысленно, минута за минутой,
Но именно её мне почему-то
Хотелось обогреть и уберечь…
А от чего — так в том-то и беда:
Я этого не знал ещё тогда.



Я с девушкой в конфликт вступал не раз,
Мне приходилось злиться и ругаться,
Хоть понимал: кричать не докричаться.
Меня смущал её огромных глаз
Спокойный взгляд — он не был равнодушным:
Насмешливым, упрямым и послушным,
И даже изучающим подчас
Был взгляд её. Я каменел при этом.

Она ж к увещеваньям и советам
Ни сколь не восприимчива была.
Задумчива, грустна иль весела —
Она самой собою оставалась,
Её как будто вовсе не касалось
Всё то, что я, сумняшеся ничтоже,
Доказывал. Я вылезал из кожи,
Стараясь, в силу глупости своей,
Чужих ошибок опыт перед ней
Раскрыть, как будто оградит
Её он от потерь и от обид.

Какая чушь! Я ж верил непреложно
В закон природы: молодость глуха
К нравоученьям. Опыт — чепуха,
Раз он чужой. И выучиться можно
На собственных ошибках только лишь,
И то, когда и перья опалишь,
И душу распростёртую свою.
Я словно в ожиданьи, на краю
Какой-то пропасти, как catcher in the rye,
Стоял бесцельно и не видел края…



Я в женщину влюбился как-то вдруг
Необычайно, как ни разу прежде…
Поверил ей, как верят лишь надежде.
Поверил в то, что лет прошедших круг
Возможно взять и разорвать однажды,
И понапрасну день прожитый каждый
Вновь пережить.

Движенья тонких рук,
Шаги её, быстры и невесомы
Мне были будто издавна знакомы.
Откуда это чувство, не пойму…
Не знаю, от чего и почему,
Её проникновенность, отрешённость,
И совершенство, и незавершённость
Себе в заслугу ставлю и в вину.
И в целом мире лишь её одну,
Как в триединстве необыкновенном,
Воспринимаю я попеременно
Своей подругой, дочерью, женой…
Отныне, право, только в ней одной
Смысл заключён всего, что есть на свете…

Но до сих пор храню её в секрете
И от того же света берегу.
Что, жизнь отдать? Ей-богу же смогу.
И это правда. Не совру ни словом.
Но вопреки себе я снова, снова
Терзаю каждый день любовь мою,
И мучаю её, и не даю
Ей счастия, что чудится и снится,
То журавлём бывая, то синицей.

Она же, став теперь моей судьбой,
Живёт, превозмогая эту боль,
В терпении своём изнемогает,
Но всё — и это чудо — понимает,
И ждёт меня, и этот крест несёт,
Не спит ночами, плачет, а бывает
Срывается и душу разрывает…

Услышь, Господь, ну кто ж её спасёт?
Кто силы даст, когда уж силы нету,
Утешит и согреет душу эту
И счастье принесёт ей наконец?

Лишь ты один, лишь только ты, Ловец.



Но есть ещё навязчиво-натужный,
Хоть, может быть, совсем-совсем не нужный
Вопрос, что не даёт покоя мне:
Я знал её и раньше. Где? Во сне
Иль всё же наяву? Днём или ночью
Встречались мы? Ответом — многоточье…

Пусть в памяти звено оборвалось,
Но это же откуда-то взялось —
И близость, и — сквозь бурю или вьюгу —
Взаимопредназначенность друг другу…

Ответа нет. Что ж, подвожу черту:
Я лучшую из женщин в мире знаю.
О девушке почти не вспоминаю.
И девочку уже не помню ту…




(Костя, 2000 г.)