там, где мы изначально не можем в себя пропустить ничего
кроме боли, пустот, перепутий и треша, и трещин
там рождается тот, кто попробует лечь на живот
кто обнимет своим животом нераспознанных женщин
тех, стоящих в халатах махровых своих посреди
тёмных кухонь, и светлых, больших или маленьких, грязных,
чисто вымытых, сытых, голодных, с рукой на груди
с обещанием бережно быть, не бросаться так сразу
в этот омут и в этот контакт, в этот новый сезон
где все серии выстроены под конкретный сценарий
и где властвует неумолимый вселенский закон
эпилогов из сдержанных слёз и бесшумных рыданий

это самый банальный и скучный, не лучший пример
но когда я сижу и сижу у тебя на коленях
то в какой-то момент уменьшается мой ли размер
или нежность и жалость меняют своё направленье
вместо женщины дочь ты уже ощущаешь в руках
вместо выбора — цепи, и хуже того — кандалы
вспоминаешь с тоской, как летели вдвоём в облаках
в этих отсветах солнца, как были полётом полны
что меняется? время едино, и место и тот
кто сидит на коленях — он прежний, она и они…
все зверьки в день рожденья выходят есть праздничный торт,
задувают все свечи — потом остаются одни

и когда остаёшься один, то встречаешь немыслимый хор
парадоксов, и многоголосье в твоей голове
говорит, что ты что-то терпел и терпел до сих пор
оставаясь в том мареве чувств и счастливой поре
но она подошла к окончанью, как эта зима
что казалась нам вечной, настолько большие сугробы
а теперь, словно лодки от пирса, оттаяли разом дома
и отправились в плаванье прочь от любви, что до гроба
что в ней смысла, в любви? ни на грош, ни на память и ни
на какую тончайшую суть или связь или жженье
что так остро огнём полыхает в разъятой груди
стоит только признать за собой наконец пораженье

я сдаюсь. я не в силах сражаться, халат распахну, как броню
с себя сброшу, предстану пред богом во всей (это вдох) наготе
я люблю и любима, но больше я не устою
перед тем, кто готов пребывать до конца в пустоте
я сдаюсь в пустоту (это выдох) в отсутствие это сдаюсь.
принимаю всю слабость свою и всю вольную силу.
и я всё-таки здесь, и я всё-таки здесь остаюсь
не готова признать, что в любви есть понятие «было»
время жизни — прореха, и в ней вековая печаль
или свет, или сущность и смысл, или то и другое
и когда мы с тобой выбираем друг с другом молчать
время нас наполняет несметной звенящей любовью

посмотри на меня, в отраженье своё посмотри
там одно — мы одно — всё единое, слито, сквозное
и ведь всё-таки бог разделяет себя не на два, а на три
кроме нас там есть нечто — другое, большое, иное…
ты же чувствуешь, да? то, что мелких сумбурных важней
бесконечных разборок, борьбы за причину последствий
то, чему мы с тобою нужней и нужней и нужней
что рождается только сквозь нас, без других соответствий
и без нас невозможно! и это влечёт и влечёт
осторожно, вот-вот и сильнее, сильнее, сильнее…
припаду к животу — сквозь него наше время течёт,
но становится только больнее, больнее, больнее…

эта боль прорастает, как первый цветок сквозь весенний асфальт
и растёт и растёт, беспощадна и неумолима
какой силой, я думаю, надобно ей обладать
и кем я могу стать, поделись она этою силой
я прошу тебя, боль, дай мне силу тебя отпустить
не держаться за край бытия, не цепляться за жертвы
дай мне просто понять, и принять, и забыть, и простить
не гоняться за памятью и не писать на манжетах
просто снова дышать, просто верить и знать, и хотеть
эту жизнь, этот мир, этот воздух, в котором сейчас надрываются птицы
и не думать, не думать, не думать, не думать про смерть
и не думать про то, что у нас (не) могло получиться

время лечит — я знаю, но это неправда, и суть
в том, что время как небо всего лишь не знает преграды
оно просто течёт, вымывая весенней водой эту ряску и муть
исцеление будет случайной и верной наградой
но когда-то потом. пока нужно пришпорить болезнь
дать всему прогореть, в том числе и тому, что осталось
в виде слёз и улыбки и новых попыток смотреть
(на тебя) — нужно выпарить злость и тоску, эту нежность и жалось
и тогда, может быть, вдруг наступит свободная ото всего
тишина…