Уже прошло пять лет с тех пор, как Канье Вест аскетично прожил около двух недель внутри спортивной арены «Мерседес-Бенц Стэдиум» в Атланте — это был прекрасный роллаут провального альбома «Donda» (выносим парты Jay-Z и André 3000 за скобки). Кажется, что прямо сейчас история повторяется — в виде фарса, разумеется: есть имя Ye в заголовках, есть стадион, но внутри его технических помещений, вполне пригодных для обустройства удобных гримёрок и монашеских келий, никто не живёт. И, скорее всего, не будет. Ладно жить — даже петь не будет, проверяя в подтрибунке микрофон перед выходом на изящную сцену-шар. Ну да, всё повторяется дважды: пустой стадион, погружённый в гнетущую тишину октябрьских петербургских вечеров, — это тоже своего рода роллаут со знаком минус, главное действующее лицо которого — вертикаль власти, и не только наша.

Канье Вест — средний рэпер и великий музыкант. А ещё — и что самое важное — гениальный художник, создающий искусство из собственной биографии, которая благодаря уникальному видению перетекает из сухих анкетных фактов в ряд изящных мифов. В преломлениях этой жизненной линии, упакованной в систему, можно с лёгкостью увидеть себя — как в зеркале, включая все достоинства и недостатки. Здесь нет позы «проклятого поэта», нет наблюдения за человеком, установившим прочный канал связи с Богом, недоступный простым смертным. Канье Вест — о другом, как, например, и Эдуард Лимонов. Последний проживал гениальную жизнь, а не писал гениальные книги, играючи выжимая из статусов XX века всё, что можно: поэт, диссидент, эмигрант, революционер, лоялист. Как говорил любимый философ Ксении Собчак — Георгий Сковорода: «Мир ловил меня, но не поймал». Канье Вест же работает с материалом нашего века, плавно перетекая из Стива Джобса в пациента психиатрической клиники. И его тоже никак не поймать.

То, что в последний период жизни Эдуард Лимонов пришёлся ко двору, — это баг, а не фича. Таким же багом мне кажется сейчас концерт Канье Веста в любой точке планеты Земля. Глобалистский идеологический отдел ЦК КПСС обоснованно опасается тех, кто способен сочинить миф о себе, потому что вся современная деидеологизированная власть — она одновременно везде и нигде — воспроизводит с помощью тонких технологий граждан без нарратива. Фрагментированные, они не могут не то чтобы помыслить конкретную альтернативу, а даже подумать о её необходимости — потому что нет соперника напротив, оттолкнуться не от чего: всюду пустота, из которой периодически появляется полицейская дубинка, но чаще — умная лента. Или стадион в тишине как часть продвижения чего-то такого, от чего нам придётся бежать в самый густой лес, через который не пробьётся ни один сигнал спутника.