Неотправленные письма

Дорогая леди Гамильтон.

Мы зашли в северные широты, и осень здесь наступила раньше, чем мы успели заметить. Ветер с берега дует пятые сутки, сухой и лихой. Лес на мысу стоит голый и остывший. Всё, что лес сбросил, ветер гонит в море, и листья летят за кормой «Виктори», будто ищут меня лично. Боцман бранится, юнги метут, а к утру палуба снова рыжая.

На том же мысу по вечерам горело окно. Не маяк — маяку я бы не удивился, — а обычное окно, жёлтое, в доме, которого днём не разглядеть. Я привык сверять по нему конец вахты, как сверяют часы. Неделю назад оно не зажглось. А вчера на мыс выпал первый снег, лёг на тёмную крышу того дома и к полудню сошёл без следа. Снег — всего лишь вода, которая ненадолго притворилась чем-то другим. Хорошо бы некоторые печали знали дорогу в море так же хорошо. Я простоял у борта дольше, чем прилично адмиралу, и понял неожиданное: мне всё равно, погасло оно или его никогда не было. Свет, который горит не для тебя, одинаково далёк в обоих случаях. Если бы окна умели говорить, это, наверное, попросило бы: отпустите меня, адмирал, и не зовите больше. Я и не зову. Почти.

Вы скажете, что адмирал в сентябре сентиментален, как девица. Не спорю. Сегодня я поднял с палубы один лист, рыжий и звонкий, как гинея, и задал ему единственный вопрос, который стоит задавать осенним листьям. Лист промолчал — они всегда молчат, сколько их ни спрашивай.

Спрашивающий у листьев, где вечный май,
адмирал Нельсон

Дорогая леди Гамильтон.

Кожурой вверх! Сейчас поясню.

Вы спросите: с каких пор адмирал заходит на камбуз? С давних. Где-то я вычитал, что мужчины, которые умеют готовить, берут верх над прочими в делах, о которых в письмах не пишут. Автору хочется верить.

Итак, пирог. Однажды в сентябре большая заокеанская газета напечатала рецепт — коротенький, в углу полосы, под заметкой о том, что сливы подешевели. Вскоре читатели написали в редакцию: перепечатайте, вырезка потерялась. Газета перепечатала — и печатала каждый сентябрь семь лет, пока не объявила: последний раз. Набрали крупнее, обвели рамкой: вырежьте и не пишите нам больше (писали, конечно, всё равно).

Потом рецепт перевели на русский — точно, честно, все слова, кроме одного. Skin side up — кожурой вверх — у переводчика вышло: срезом вверх. Сок, которому полагалось уйти в тесто, ушёл в духовку. С тех пор так и пекут — тысячи кухонь, один и тот же сухой пирог, и каждая хозяйка уверена, что у неё вышло как в газете.

Дальше интереснее. Ошибка обзавелась объяснением: срезом вверх, сказано в переводе, чтобы тесто не впитывало сок. Она не просто выжила — она нашла себе резон, обратный замыслу, и теперь её не отличить от правила.

Я писал Вам недавно, что ошибки делает время. Эту сделал человек. Одно слово — и пирог, который целый город отбивал у собственной газеты, превратился в другой пирог. Никто не заметил. Все ели.

Никогда не забывающий добавить крупную морскую соль
адмирал Нельсон

P.S.

Тот самый сливовый пирог из New York Times

• пшеничная мука – 170 грамм
• разрыхлитель – 1 чайная ложка
• соль – 2-3 щепотки
• сахар – 225 грамм
• сливочное масло размягченное – 180 грамм
• яйца крупные – 3 штуки
• маленькие сливы, фиолетовые, разрезанные пополам и без косточек – 8-10 штук
• свежий лимонный сок – 2 чайные ложки
• молотая корица
• тростниковый сахар
• крупная морская соль

Инструкция

Включить духовку на 175°C. Просеять и хорошо перемешать вместе муку, разрыхлитель теста и соль в средней миске. В большой миске взбить масло и сахар миксером до получения пышной и светлой массы. Одно за другим добавить яйца, периодически очищая стенки миски. Постепенно добавить сухие ингредиенты, тщательно перемешивая их до соединения в однородную массу.
Выложить тесто в смазанную маслом форму для выпечки диаметром 22 сантиметра и разровнять верх. Разложить половинки слив кожей вверх равномерно по всей поверхности теста. Полить верх соком лимона, затем посыпать корицей, тростниковым сахаром и небольшим количеством крупной соли.
Выпекать, пока пирог не станет золотистым и зубочистка, вставленная в центр, не будет чистой – примерно 45-50 минут. Остудить на решетке.
По желанию можно охладить в холодильнике или заморозить. Или подавать с взбитыми сливками или мороженным.

Дорогая леди Гамильтон.

Тяжёлые времена рождают сильных людей.
Сильные люди создают хорошие времена.
Хорошие времена рождают слабых людей.
Слабые люди создают тяжёлые времена.
Тяжёлые времена рождают сильных людей.
Сильные люди создают хорошие времена.
Хорошие времена рождают слабых людей.
Слабые люди создают тяжёлые времена.
Тяжёлые времена рождают сильных людей.
Сильные люди создают хорошие времена.
Хорошие времена рождают слабых людей.
Слабые люди создают тяжёлые времена.
Тяжёлые времена рождают сильных людей.
Сильные люди создают хорошие времена.
Хорошие времена рождают слабых людей.
Слабые люди создают тяжёлые времена.
(Мы сейчас здесь)
Тяжёлые времена рождают сильных людей.

Попавший в цикл адмирал Нельсон.

Дорогая Эмма,

День длинный, письмо краткое: всё будет хорошо.

Искренне Ваш.

Дорогая леди Гамильтон.

В лавке старых книг я купил грузинскую поэму — ту самую, которую здесь знает каждый: «Витязь в тигровой шкуре». Издание столетней давности, переводчик — известный поэт, перевод помнят немногие, к сожалению. Купил из-за обложки — на ней другое название: «Носящий барсову шкуру».

Откуда взялся барс, спросил я у торговца, и вот что он мне рассказал. По-грузински поэма называется «Вепхисткаосани» — «одетый в шкуру вепхи». Всё дело в этом слове «ვეფხვი». Сегодня оно значит «тигр». Но в двенадцатом веке, когда поэма писалась, так называли барса — зверя, который ходит по этим горам по сей день; тигр здесь всегда был редчайшим гостем. Так что Бальмонт был прав: у Руставели герой носит шкуру барса.

Однако со временем этим словом стали называть тигра и переводчики стали понимать его по-новому — в поэму, которую никто не переписывал, вселился тигр. Теперь он там и живёт: во всех переводах, на всех афишах, в памяти всех, кто её читал. Барс остался в одной пожелтевшей книжке. Заметьте: никто не ошибся. Поэт написал верное слово, переводчик верно его перевёл. Ошибку сделало время — и не подумало её признавать. Она просто стала правдой.

Я знаю, о чём говорю. В сражении под Копенгагеном командующий поднял сигнал отступать, а я приложил подзорную трубу к слепому глазу и сказал: «Не вижу никакого сигнала». Так было. А в анекдотах, которые про меня рассказывают, я говорю другое: «Я не вижу кораблей». Датские корабли я видел превосходно — они все стреляли. Но чужая фраза короче моей и звучит лучше, и, боюсь, останется именно она.

Вот и всё, что я хотел Вам сказать. Мы пишем сегодня как умеем — точно, честно, лучшими словами, какие есть. А что из этого останется, а что поменяется, решать не нам. Решит время — и спрашивать нас не станет.

Настроенный решительно поэтически адмирал Нельсон

Дорогая Эмма,

Жарко, штиль, ничего не пишется.
Будет дождь, наверное.

Искренне ваш.

Дорогая леди Гамильтон.

Я знал одного писателя — желчного и честного одновременно; сочетание редкое, как штиль у мыса Горн. Он уверял, что у всякого пишущего есть всего четыре причины браться за перо, и загибал пальцы. Я запомнил. Вахта на сегодня сдана — примерю его список на себя.

Вне всякого сомнения, первая причина — тщеславие. Желание казаться умнее, чем ты есть, и остаться облайканным после смерти. Не буду спорить: я люблю свои звёзды и ношу их все сразу — один генерал говорил, что я похож не на моряка, а на принца из оперы. Но звёзды дают за то, что сделал, а пишу я о том, что видел.

Вторая — радость слова. Фраза вдруг собирается в строку, перечитываешь её вслух — и в пустой каюте будто прибавляется людей. Эту радость я знаю, однако только ради неё одной за перо не берутся.

Правда — третья. Желание видеть вещи такими, какие они есть, и сохранить их в этом виде. Тут почти впору: я ведь требую от Вас подробностей, которые со стороны выглядят вздором, — кто сидел рядом за ужином, о чём молчал, сколько уток на пруду.

Четвёртая — переделать мир, подтолкнув его в нужную сторону. Эту я даже не примерял: для таких дел держат пушки, у меня их сто четыре, а мир стоит где стоял.

Я сказал автору, что ни одна из четырёх мне не подошла. Он усмехнулся: есть, конечно, и пятая — только на её дне лежит тайна, и назвать её пока не сумел никто.

Единственный раз он ошибся.

Пишущий из любви к письму
адмирал Нельсон.

Дорогая.

Текилы было принято несколько больше рекомендуемой нормы. Норма признана заниженной.

Ваш.

Дорогая леди Гамильтон.

«Это полный провал, это полный провал, но всё же…»

Спорить не буду: с чужой бедой спорят те, кто её не расслышал.

Вместо этого — признание. Я адски страдаю морской болезнью, my lady. С двенадцати лет, с первого дня на воде. Первый моряк Британии зеленеет в свежий ветер, как юнга после первого виски: сорок лет море выносит мне один и тот же приговор — полный провал. Я выслушиваю его, держась за планширь, и остаюсь в море. Я люблю дело, от которого меня тошнит, а против такой любви приговоры бессильны.

Вы пишете, что не осталось ни сил, ни песен. Про силы не скажу: в такие дни их не бывает, и обещать обратное было бы враньём с хорошими манерами. Про песни скажу. Спойте. Не гостям и не мне — я отсюда всё равно расслышу одних чаек. Себе. Я помню Ваш голос: он не украшает комнату — он меняет в ней погоду. Хозяйке такого голоса грех ждать погоды с моря.

И последнее, самое надёжное из всего, что я знаю. За зимой холодной всегда приходит весна. Поэты здесь ни при чём — судовой журнал: сорок наблюдений, ни одной осечки. Ваш апрель уже вышел в Вашу сторону, Эмма, и идёт хорошим ходом.

У Вас надежда — весна. Моя — Вы.

Ваш адмирал Нельсон.

Дорогая леди Гамильтон.

Зритель из меня, признаться, неудобный: моряку тесно в бархатном кресле — колени девать некуда, командовать некем. Но в порту давали «Не тот свет», и я пошёл. Вечер длинный, судовой журнал — собеседник посредственный.

Сцена оказалась почти пуста, вещей меньше, чем в моей маленькой каюте. Двое. Она — женщина словно с другого света, в ней больше жизни, чем зал мог вместить. Он — механизм, который учится быть человеком и, к собственному изумлению, выучивается. Больше ничего. Мне, чтобы полтора часа удерживать внимание противника, нужны сто четыре пушки и восемьсот человек экипажа. Ей хватает пустых досок и таланта.

Я знаю цену тишине: на корабле её добиваются приказом. Здесь восемьсот чужих друг другу людей молчали добровольно и дышали в лад.

Мир на сцене собрали из обломков прежнего, узнаваемых до озноба. А в конце они танцевали, и танец был весёлый — так веселятся в конце войны. Спасибо за этот танец: без него я не поручился бы за свои глаза, а плакать при всех адмиралу не по чину.

Рукоплескать мне, сами знаете, нечем: хлопок одной ладони оставим восточным мудрецам. Я встал, кажется, первым.

Вы скажете: зачем моряку театр — у него есть море, спектакли даром и без антрактов. Всё так, my lady. Но море играет для себя, ему безразлично, смотрю я или сплю. А здесь она выходит на голые доски — и держит целый зал за живое. И назавтра стыдно быть мельче, чем можешь.

В следующем порту первым делом справлюсь, что дают.

Командовавший всю жизнь и на один вечер счастливо сдавшийся чужой власти адмирал Нельсон.

Дорогая Эмма,

Вы не поверите, но я на море.

Дорогая леди Гамильтон.

Сегодня я хочу говорить об одиночестве. Не о моём. Об одном одиночестве, свидетелем которого я был много месяцев. Имён не будет — в таких историях они ни к чему.

Они вышли в путь вдвоём. Иначе в эту дорогу не выходят: таких, как они, судьба выпускает в мир только парами. Их разлучила случайность — из тех, что и бедой-то назвать неловко. Он остался ждать: сперва у всех на виду, где его легко было найти, потом в тени, потом в дальнем углу, куда уже не заглядывают. Другие пары у него на глазах уходили и возвращались, и снова уходили вдвоём. И только он никуда не выходил. Одиночка никому не нужен.

Но он ждал терпеливее и дольше, чем решился бы обычный человек.

Наконец одним серым утром ожидание закончилось: его просто выбросили. Выбросили на обочину жизни. И никто не обернулся — оборачиваются вслед парам.

Разбиравший нынче утром рундук адмирал Нельсон

К вопросам достоверности

Дорогая леди Гамильтон.

Утро принесло грозу. Первому раскату грома я ответил раньше, чем проснулся: тридцатидвухфунтовые, по левому борту, восемь кабельтовых. И открыл глаза. Это был гром — просто гром и ничего больше. Гроза приближалась, а я лежал и считал от вспышки до звука. Не потому, что мне нужна была дистанция, просто привык считать.

К обеду в минуту всё стихло: ветер упал, блоки замолчали, боцман осёкся на полуслове — мёртвый штиль, обычное дело. Но я стоял, вцепившись в планширь, и ждал переклички. Такая тишина наступает после команды «прекратить огонь». Она страшнее залпа: в ней выкликают имена — и против тех, что остались без ответа, ставят отметку. Кто стоял в этой тишине хоть раз, до конца дней хочет одного: больше никогда. Я стоял не раз. И услышу её ещё.

В судовой журнал я записал: «Ветер стих. Происшествий нет». Для журнала этого достаточно, но Вам я могу точнее:

Я это всё почти забыл.
Я это всё хочу забыть.
Я не участвую в войне —
она участвует во мне.

За ужином новый мичман — храбрый, как все, кто ещё не проверял, — спросил, бывает ли мне страшно. Кают-компания притихла, я ответил честно: перед каждым боем. Мальчик рассмеялся первым: решил, что старший по званию шутит, а я не стал поправлять — узнает сам, и не раз.

В порту давали «Одиссею» Нолана. Я шёл смотреть про бури — по этой части я придирчивый зритель, а увидел человека у порога. Двадцать лет позади, дом стоит, где стоял, — а он медлит перед дверью, как перед боем. Это промедление я узнал, я думал, что храню такое один — оказалось, этому три тысячи лет.

У выхода спорили о Елене: тот ли цвет кожи, похоже ли лицо. Я слушал с пониманием: меня самого который год изображают с чёрной повязкой на глазу. Повязки никогда не было, глаз цел — он просто слеп. Портрет ошибается в лице — это простительно. Непростительно, когда ошибаются в важном. Про ужас войны там не ошиблись ни разу.

Гроза вернулась к ночи и ходит за мысом, пробуя раскаты. Я привычно отвечаю ей — калибр, дистанция — и дописываю письмо при свече. Пламя вздрагивает от грома. Пусть тем, кто будет после нас, гром достанется просто громом.

Не участвующий в войне адмирал Нельсон

Моя дорогая леди Гамильтон.

В моей каюте прибавилось мебели. Вещь отличной работы: строгие линии, морёный солёной водой и пропахший порохом дуб, крышка прилегает так, что не дребезжит даже в шторм. Стоит подле письменного стола так, что гости, впервые попадая ко мне, хвалят сундук — и я не спешу их поправлять.

Это гроб, my lady. Мой собственный. Капитан Хэллоуэлл велел вырезать его из грот-мачты французского флагмана, взлетевшего на воздух при Абукире, и прислал мне в подарок с запиской: к тому дню, когда он Вам понадобится. Офицеры сочли подарок дерзостью. Я счёл его самым оригинальным комплиментом из всех, что получал.

Здесь стоит замолвить слово за капитана. Английский юмор — растение далеко не тепличное, а морской его сорт и вовсе растёт на голых скалах: чувства, которые годами обдувает солёный ветер, грубеют, как кожа на ладонях. Мы не перестаём любить — мы разучиваемся говорить об этом без соли. Чем страшнее предмет, тем ровнее тон; нежность у нас выдают за дерзость, потому что так её проще пронести через таможню приличий.

Вы спросите, каково это — писать Вам письма, когда за спиной стоит такая вещь. Отвечу: удобно. При нём невозможно всерьёз обидеться на пересоленный ужин. Невозможно два часа репетировать ответ на колкость лейтенанта. Все мои завтрашние тревоги подходят к нему, примериваются — и выясняется, что ни одна не подходит по размеру.

Жаль только, подарок пропадёт без дела. Капитан не знал, что моему плаванию не назначено конца — а значит, и того дня не назначено тоже. Так и будем идти вдвоём: я и вещь, которая мне никогда не понадобится.

Весьма живой адмирал Нельсон.

P.S. Друзьям, которые уже потянулись к перу спросить, всё ли со мной благополучно: не тревожьтесь и справьтесь у историков. Гроб из мачты взорванного флагмана — чистая правда: капитан Бенджамин Хэллоуэлл прислал его настоящему адмиралу Нельсону, и тот действительно держал подарок в каюте и был им доволен. Я здесь ничего не выдумал.

Дорогая леди Гамильтон.

Сегодня я решусь на разговор о предмете важном, но в приличных письмах незаслуженно обходимом. Поговорим об алкоголе.

На вахте — ни капли, тут и обсуждать нечего. Но вот вахта сдана, и злой, промокший, продрогший морской волк спускается в каюту. Мечта у него простая: снять злость, высохнуть и согреться. А лучше всего это выходит в кругу близких — прогнать одиночество, дать отдых глазам, уставшим держать горизонт, и сдвинуть стаканы с…

Вы скажете: с ромом. Нет, my lady. Ром — это банально: пираты, попугаи, кричащие про пиастры, одноногий кок. Это годится роману, а не жизни.

Виски? Тоже нет. Благородный напиток, но ему нужны камин и долгий осенний вечер на торфяных болотах; морю он подходит плохо.

Водка? Господи помилуй — это только если мы соберёмся поубивать друг друга.

Мог бы быть джин, но джин — для южных широт и малярии, с привкусом хинного тоника, от одного воспоминания о котором джина уже не хочется.

Нет, дорогая Эмма, Вы не могли забыть: лучший друг моряка — текила. Она согревает тело и раскрывает душу, а утро после неё — и это самое удивительное — остаётся светлым и полным сил.

Только заклинаю Вас всеми северными штормами: не пейте хорошую текилу с солью и лаймом. Соль глушит язык, лайм смывает впечатление. Оставим эти ритуалы юнгам, которые считают текилой всё, что булькает в дешёвой бутылке из портовой лавки.

Настоящую репосадо пьют с сангритой — нет-нет, не с сангрией, именно с сангритой. Правильная сангрита — как партнёрша в мексиканском танце: кружит и влечёт, и очень скоро непонятно, чего хочется больше — текилы или сангриты. И вот уже всё кружится и смеётся, и мы становимся смешными и счастливыми.

Да хранит святой Эльм, покровитель моряков, нас — и наши запасы текилы и сангриты.

Искренне Ваш,
смешной и счастливый
адмирал Нельсон

P.S. В нынешних портах сангриту не сыскать, поэтому мой кок записал для Вас рецепт. Ошпарьте кипятком два-три крупных спелых помидора, снимите кожицу и уберите семена. Пробейте в блендере с небольшой луковицей до пюре. Долейте 100 мл апельсинового сока, две-три ложки сока лайма, полчайной ложки соли, ложку-другую сахара — а дальше добавляйте любимые острые соусы, чили или табаско, пока не понравится. Полчаса в холодильнике — и подавайте к текиле в таких же рюмках.

Дорогая леди Гамильтон.
Третьи сутки штормит, и я не могу остаться равнодушным. Простите — лексика моя сегодня будет непривычной. Итак:

1. Если мужчина считает, что может ударом сломать женщине нос, чтобы убедить её в неправоте, — он охуел. Если сломал — его нужно держать на цепи.
2. Если на улицы выходят женщины, чтобы поддержать этого мужчину, — нет ни малейшего сомнения, что они тоже охуели. Но они в своём праве.
3. Если вы при рассмотрении этого конфликта первым делом развешиваете ярлыки — национальные, племенные, любые, — то у меня для вас плохие новости: вы охуели тоже.

Нельзя поддерживать ненависть и насилие. Они никого ни в чём не убеждают — они только родят новую ненависть и новое насилие.

За сим откланиваюсь,
не находящий сегодня других слов
адмирал Нельсон

Дорогая леди Гамильтон.

Лето прошло свой экватор, а я так и не собрал ничего путного. Ни ракушек, ни пленных пиратов, ни новых земель. Правда, собрал коллекцию песен — они окружали меня и странным образом совпадали с моим настроением. Услышу мелодию на палубе, в порту, из окна таверны — и складываю в список, как складывают письма в шкатулку. К августу набрался целый плейлист. Я называю их песнями этого лета.

И вот что странно, my lady. Ни одна из них не была написана про это лето. Одна старше меня, другую сочинили для чужой свадьбы, третью музыкант играл просто потому, что у него затекли пальцы и надо было их размять. Песни не знали, что станут летом. Наступило лето и забрало их себе.

Мой добрый знакомый Гайдн однажды писал мессу — торжественную, тревожную, с трубами. Писал в глуши, в неведении, пока где-то далеко гремело сражение, о котором он не слыхал. А потом мессу исполнили в мою честь, и она навсегда получила моё имя. Композитор не сочинял музыку победы — победа сама пришла и выбрала себе музыку.

Мы не выбираем музыку нашего лета — мы собираем всё подряд, а выбирает само лето. Оглянешься в октябре — и окажется, что мелодия, которую насвистывал боцман, и была главной. Не самая красивая. Не самая новая. Просто она оказалась рядом, когда мы были счастливы.

Увековечивший стараниями Гайдна своё имя в музыке и очень посредственно насвистывающий
адмирал Нельсон

P.S. Вот плейлист с мессой и прочим, если Вам любопытно.
https://open.spotify.com/playlist/4XArIBv3gunZt9IUPMRhRA?si=76d86e53002345e0

Салют из всех орудий!

Дорогая леди Гамильтон.

Сегодня штиль. «Виктори» идёт уверенным курсом, я сижу в шезлонге на мостике и думаю о вещах исключительно приятных. О Вас. О Ваших словах. Вы бы наверняка сказали мне: не переживайте, адмирал. И я вдруг понял, как много у этого слова смыслов.

Я переживаю. Заново переживаю минуты нашего общения — в разлуке находя в них новые смыслы и новые радости. Это первый смысл, и он мне по душе.

Я переживаю, когда волнуюсь, расстраиваюсь, негодую и успокаиваюсь. Наверное, именно это Вы имели в виду. Этот смысл — второй.

Я переживаю — то есть переживу. Переживу что угодно: коронавирус, лису и колобка, детей с леденцами и вождей с близнецами, новый рэп и старый рок и бабулин свитерок. Получается третий смысл.

Нашлась бы, пожалуй, ещё парочка, но день такой хороший и спокойный, что ограничусь тремя. Буду идти своим курсом, смотреть на воду и искать музыку в крике чаек.

Пожалуйста, не переживайте за меня: я если и переживаю, то только в смысле переживания, но не для того, чтобы Вы переживали за мои переживания.

Кажется, никогда ещё в одном письме не было так много слова «переживаю».

Остаюсь Ваш, переживающий в нужном смысле
адмирал Горацио Нельсон

P.S. Попробовал перевести это письмо на родной язык — и ахнул: мне понадобилось бы три слова. Worry, relive, outlive. Русский обходится одним. Кажется, теперь я знаю, на каком языке переживать удобнее всего.