🤩🤩🤩🤩🤩 🤩🤩

Из воспоминаний Пэнси вырывает голос Гермионы.

— Какие у этого поступка вообще могут быть оправдания?

Пэнси грустно усмехается. Уголки губ поднимаются на миллиметр, но в этой усмешке нет веселья. Только горечь. Старая, привычная, как застарелый шрам, который ноет перед дождём.

— Вполне логичные и разумные, — отвечает она. Голос звучит тихо. Ровно. Почти мягко. Так как она научилась говорить о вещах, которые причиняют боль. — Знаешь, если бы Забини пришёл ко мне сразу, — Пэнси делает паузу, обводя пальцем ободок чашки, — то сейчас я была бы глубоко замужем.

Во взгляде Гермионы мелькает скепсис, на который Паркинсон слабо улыбается.

— Да-да. Он тоже не поверил в это. Однако… Наверное, в шестнадцать лет я сдалась бы. Возможно, со временем, мы бы также полюбили друг друга… Но он разбил мне сердце, — продолжает Пэнси, и слова даются тяжело. — Он знал меня слишком хорошо. Знал, что я откажусь. Гордость, принципы, воспитание — всё это не позволило бы мне согласиться на брак по расчёту. И подумал, что эту линию он продавить не сможет. А вот влюблённость… Это работало. Он взвесил два варианта и решил, что разыграть спектакль будет легче, чем уговорить меня на брак.

Гермиона откидывается на спинку стула. Пэнси слышит, как скрипит дерево под её весом. Видит, как подруга сжимает челюсть, как на скулах играют желваки. Видит её ярость — чистую, праведную, ту, что Пэнси сама давно разучилась испытывать.

— Мудак, — буквально выплёвывает Гермиона презрительно. Просто. Без прикрас.

Пэнси пожимает плечами. Она больше не знает, как оценивать этот поступок. Долгие годы она пыталась найти ответ. Ненавидела его. Ненавидела себя. Ненавидела родителей — своих и его мать. Но потом… потом всё это стёрлось. Осталось только тупое, ноющее чувство в груди. Как фантомная боль от ампутированной конечности. Руки нет, а она ноет.

— Это уже неважно. Это просто… часть меня. Часть моей истории.

Она видит, как Гермиона хмурится. Как в карих глазах вспыхивает что-то ещё. Не злость. Что-то более острое. Более опасное.

— Зачем тогда твой отец притащил его в фирму? — спрашивает Грейнджер.

Этого вопроса Паркинсон и ждала. Пэнси смотрит на неё. Долго. Выразительно. Так, чтобы Гермиона сама поняла. Чтобы сама сложила два и два. Чтобы не пришлось произносить это вслух.

Потому что это унизительно.

Гермиона хмурится сильнее. Брови сходятся к переносице, на лбу появляется складка. Она качает головой. Сначала медленно. Потом быстрее. Словно пытается отогнать от себя мысль, которая только что пришла в голову.

— Нет, — говорит она. — Нет, нет, нет. Ты же не хочешь сказать, — Гермиона подаётся вперёд, и в её голосе слышится неверие, смешанное с ужасом, — что он попытается снова выдать тебя за него замуж?

Пэнси не отвечает. Ей не нужно. Ответ написан на её лице. Он читается в усталых глазах. В плотно сжатых губах. Но кивок, что даётся с трудом, всё же происходит.

В кухне повисает тишина.

Пэнси смотрит в свою чашку. Чай давно остыл. Но она всё равно делает глоток. Просто чтобы что-то сделать. Просто чтобы не чувствовать, как внутри снова поднимается та самая пустота.

Где-то за окном шумит ночной Лондон. Машины, ветер, редкие голоса прохожих. Жизнь продолжается. Всегда продолжается. Независимо от того, хочешь ты этого или нет.

— И что ты теперь будешь делать? — тихо спрашивает её Гермиона. Ещё пару недель назад у Пэнси не было ответа на этот вопрос. Ещё пару недель назад в ней боролись рационализм и жажда мести. Но теперь… Теперь эти две эмоции слились воедино.

— Я никогда его не прощу. Никогда не соглашусь на их условиях. Но дам достаточно возможностей, чтобы расслабиться. А потом… Потом, скорее всего, мне придётся уйти.

— Ты шутишь? — шокировано смотрит на неё Гермиона, широко распахнув глаза. Пэнси медленно качает головой.

— Я не позволю снова сделать из меня пешку. Но ты же знаешь моего отца. Не получив желаемое, он наверняка попытается надавить так, чтобы я сдалась. Только отец ещё не понимает, что уже проиграл.

#mikaray_госпожа_адвокат