Я парю в потоках времени. Пустоту вокруг заполняют гул, движение и вспышки холодного пламени. Подчиняясь чужой воле, мое тело обретает форму и отделяется от окружающей тьмы. Это длится долго.

Открыв глаза, я прихожу в себя будто после кошмара или тяжелой болезни. Я лежу у стены. Грубая каменная кладка. Откуда-то доносится металлический стук, воздух пропитан запахом мазута. Рядом шумит вокзал. Кто я и что здесь делаю?

Я стою посреди дороги, идущей под мостом. Слепящий свет фар и резкий гудок. Из машины выходят трое. Настроены недружелюбно, пахнут алкоголем, у одного торчащие врозь волосы неясного цвета.

Я веду машину. С каждым километром в меня волна за волной вливается знание. Сейчас 1968 год. Я в Кёльне. У меня есть цель. Я ищу человека с именем Арнольд и неудобопроизносимой фамилией. Арнольд Ш. Он начинающий композитор и он опасен. Я тоже опасен. Я здесь, чтобы устранить угрозу.

***

Моя семья родом из Граца - это небольшой город в Штирии, возле австрийских Альп. При нацистах отец служил в местном отделении Имперской музыкальной палаты (Reichsmusikkammer). Когда война кончилась, он утащил из архива столько запрещенных партитур, сколько смог унести. Я родился в 1947 и рос, с утра до вечера слушая рассказы отца и радио, где играли Стравинского и Хиндемита. Все вокруг фанатели от киноактеров и бодибилдеров, а я в кино-то первый раз пошел, когда в прокат пустили тот голливудский китч про Римского-Корсакова, "Песнь Шехеразады". Конечно, я начал сочинять и быстро стал радикалом. Тогда все были радикалами.

В 18 я ушел в армию и прямо из лагеря отправил свои ноты почтой на конкурс. Когда партитура прошла в финал, пришлось самовольно сбежать из части, чтобы попасть на репетиции. Меня наказали неделей в камере военной тюрьмы, но конкурс я выиграл. Победителю предложили стажировку в электронной студии в Кёльне. Дармштадт к тому моменту превратился в сборище догматиков, Штокхаузен уже вовсю летел на Сириус - но меня тянуло к технике, а это была лучшая студия в мире, и я согласился. Сериалисты учились управлять ритмом и высотой и закономерно зашли в тупик. Наводить порядок надо было в отношениях между звуком и телом. Этим я и занялся. Так увлекся, что едва не ночевал в студии, пробирался туда даже в выходные. Люсье экспериментировал с энцефалограммами, кибернетика учила машины сочинять. Мы работали на переднем краю прогресса.

***

Я прибыл из будущего, чтобы убить Арнольда. Его изобретения опасны. Звуковой интерфейс прямого доступа к мозгу. Стопроцентная внушаемость. Тотальный контроль. Нейродиктатура. Остатки сопротивления отправили меня назад, чтобы исправить ошибку и избежать катастрофы. Так записано в моих протоколах.

Между вокзалом и радиостанцией возвышаются башни готического храма. Его служители говорят, что убивать грешно. Что, если они правы? Если, встретив Арнольда, я расскажу ему всё, что знаю, поверит ли он мне? Свернет ли ход времени на другую колею, если он откажется от мечты?

Я хорошо подготовлен и не должен колебаться. Я не испытываю ни любви, ни гнева. Но что такое "я"? Уверен ли я том, что знаю? Могу ли я ошибаться? Может ли моя память дать сбой? Что, если мой разум пленен так же, как разум тех, кто послал меня сюда?

Я чувствую, что мне здесь не место. Я не должен ходить по этим улицам и дышать этим воздухом. Но я здесь. Я стою на пустынной улице и думаю, что сказать Арнольду. Тело не слушается, губы не хотят двигаться, горло не издает ни звука. Протестуя против скрытого в теле запрета, я нащупываю под кожей что-то твердое. Человеческая оболочка скрывает эндоскелет из твердого сплава. Я машина.

Сомнения покидают меня. Я проникаю в студию и понимаю, что опоздал. Эксперимент провалился. Все мертвы: интенсивный звук сжег их мозговые синапсы. Сведенное судорогой тело Арнольда похоже на тело моего брата-близнеца. Мы идентичны. Я понимаю, зачем в действительности оказался здесь и что должен делать дальше.

1 | 2